Царь мышей
Шрифт:
Однако Путята в такие тонкости вдаваться не стал.
— Ну что ж, дорогой князь, я так вижу, что сегодня у нас с тобою разговора не получится, — произнес царь очень тихим и вкрадчивым голосом, отчего даже у Василия по спине мурашки пробежали. — Но завтра мы с тобой поговорим. Начистоту поговорим.
С этими словами Путята медленно направился к выходу. Князь Длиннорукий кулем плюхнулся на стул и теперь сидел ни жив ни мертв, тщась осознать ужас произошедшего и всю глубину своего предстоящего падения. Зато княгине,
— Ты что, пащенок такой, угрожать нам задумал?! — взвилась Евдокия Даниловна и, схватив со стола кувшин с остатками наливки, запустила им в Путяту.
— Что вы себе позволяете! — пискнул Государь, едва увернувшись от кувшина.
— Два — два, — с еле скрываемым злорадством проговорил Василий.
Однако Евдокию Даниловну этот ничейный счет явно не устраивал — она только-только вошла во вкус. Следом за кувшином в Путяту полетели кружки, тарелки, недоеденная луковица и, наконец, расписной поднос, на котором все это лежало. А Дубов едва успевал загибать пальцы:
— Два — три. Два — четыре. Два — пять. Два — шесть…
Поняв, что промедление чревато самыми печальными последствиями вроде цветочного горшка или полведерного самовара, Путята поспешил прочь из негостеприимного дома. Украдкой показав княгине даже не один, а оба больших пальца, что означало высшую степень восхищения, Василий выскочил следом.
На улице, неподалеку от крыльца длинноруковского терема, уже стоял царский экипаж, а «Идущие вместе» при виде обожаемого правителя приветствовали его с радостью, но не очень громогласно, чтобы ненароком снова не напугать царских лошадей.
Уже садясь в карету, Государь сдержанно сказал Дубову:
— Василий Николаич, я бы на вашем месте так не резвился, покуда останки вашего друга, новопреставленного отца Александра, не преданы земле.
И Путята даже благочестиво перекрестился.
— Что вы сказали? — вскричал Дубов.
— Что слышали, — почти грубо ответил царь и скрылся в карете.
Василий понял — это не выдумки.
Будто на автопилоте, он добрел до дома Чумички и, получив от него подтверждение печальной вести, попросил колдуна поскорее переправить его на Горохово городище. Дубов понимал, что сделал все, что мог, и, наверное, даже чуть более того.
Опоздав на последний автобус, Серапионыч с Васяткой отправились в Покровские Ворота, куда по тропкам, хорошо известным доктору, они добрались за пол часа.
Хозяин, Иван Покровский, встретил гостей очень радушно, и так как время ужина давно миновало, то просто приготовил безалкогольный глинтвейн по собственному рецепту — то есть вино заменил виноградным соком. Такое варево можно было пить и Васятке, а доктор недостаток градусов восполнял небольшими, но частыми добавками из своей знаменитой скляночки.
Поскольку Иван Покровский принадлежал к числу «посвященных», то есть прекрасно
Глядя на представительного владетеля Покровских Ворот, Серапионыч с трудом узнавал в нем того юного поэта, вместе с которым гостил в Доме культуры у профессора Кунгурцева каких-то несколько часов назад. Но в том, что внутренне он мало изменился, доктор понял, едва Покровский открыл рот.
— Владлен Серапионыч, то, что вы рассказываете — это просто удивительно, — сказал Иван, щедро подливая гостям «трезвого» глинтвейна. — Но одного не пойму — для чего Путяте понадобилось действовать именно так? Ведь с его способностями он мог бы достичь своих положительных целей, не прибегая к негодным средствам.
Иван Покровский ненадолго замолк, как бы ожидая возражений со стороны гостей. Но так как возражений не последовало, то поэт продолжал:
— Ну, Васятка наверняка в Бога верует. — Васятка молча кивнул. — Мы с вами, Владлен Серапионыч, люди не очень верующие, но Путята ведь должен знать о том, что его неизбежно ждет. И дело не только в Высшем Суде. Знаете, я где-то читал, или слыхал, что умные люди, если они действительно умные, стараются вести себя порядочно и по возможности не творить зло, ибо подсознательно понимают — иначе раньше или позже их начнут терзать угрызения совести…
— А с чего вы взяли, Иван, что Путята — умный человек? — машинально подливая из скляночки в стакан, спросил Серапионыч.
— Ну, не знаю, — чуть смешался Покровский. — Хотя, конечно, что считать умом?..
— Если бы все было, как вы говорите, дядя Ваня, то уже давно бы наступил рай земной, — заметил Васятка и неожиданно для себя сладко зевнул. Что, разумеется, было совсем не удивительно после дня, столь богатого приключениями и впечатлениями.
Иван Покровский невесело рассмеялся:
— Ну вот, все как в добрые старые времена: выпиваем и решаем мировые вопросы. Такими делами лучше заниматься с утра, на свежую голову, а теперь давайте я провожу вас в гостевые комнаты.
…Когда Серапионыч зашел к Васятке пожелать доброй ночи, мальчик спросил не столько вопросительно, сколько утрвердительно:
— Скажите, Серапионыч, ведь отец Александр погиб?
— Откуда ты знаешь? С чего ты взял? — деланно завозмущался Серапионыч.
— Вы не умеете скрывать правду, — через силу улыбнулся Васятка. — Так же, как Василий Николаич.