Царь мышей
Шрифт:
Сказав это, батюшка издали осенил крестным знамением тот угол церкви, где смущенно переминались с ноги на ногу дон Альфонсо и Максимилиан. Рядом, на мраморной скамье с арабской вязью на спинке — наследием «общего» храма — утирая слезы, сидела хозяйка постоялого двора Ефросинья Гавриловна.
Когда священник скрылся за иконостасом, Ефросинья Гавриловна грузно поднялась и, истово перекрестив рыцаря и его верного возницу, нежно, по-матерински расцеловала обоих.
Неподалеку от них, возле иконы святого Николая, уже почти час клала поклоны и о чем-то тихо молилась
Едва вернувшись домой, князь Длиннорукий прямо с порога набросился на Машу с расспросами — мол, как там барыня?
— Вроде бы чуток получше, — как могла, утешила Маша князя. — Сидит у себя в горницах, и не слышно, чтобы сильно шумела.
— Ну, и то хорошо, — пробурчал князь и направился в женины покои. На сей раз Евдокия Даниловна встретила его значительно любезнее, чем в первый раз.
— Ну что, старый козлище, нагулялся по девкам? — игриво проговорила она, чуть приподнявшись с кресла, в котором сидела, небрежно закинув ногу за ногу.
— Я на службе был, дура ты стоеросовая! — вскинулся было князь, но вспомнив совет Серапионыча — не спорить с недужной — заговорил мягче, участливее: — Ты, Евдокия Даниловна, не очень-то бери в голову, что я говорил о твоих делах с этим попом. Если хочешь, поезжай хоть завтра к нему в церковь, я тебе и слова поперек не скажу.
— В какую, блин, церковь? — искренне изумилась княгиня. — Да я там смолоду не бывала! — И вспомнив, что ей говорил Серапионыч, переменила предмет разговора: — И вообще, хватит мне тут зубы заговаривать. Давай лучше водки хлопнем — и в постель завалимся!
Однако почувствовав, что хватила через край, Евдокия Даниловна слегка пошла на попятный:
— То есть я хотела сказать — приляжем, отдохнем от трудов праведных…
— В каком смысле приляжем?.. — ошеломленно пролепетал градоначальник.
— Ты супруг мне, али нет? — грозно вопросила княгиня, вставая во весь рост из кресла. — А раз муж, то должен со мною… — Тут с ее уст слетело слово не совсем приличное, но вспомнив, что почтенная княгиня должна выражаться несколько иначе, Евдокия Даниловна поправилась: — Должен со мною спать. То есть почивать!
— Ну ладно, об этом после, — поспешно сказал князь в надежде, что о «почивании» Евдокия Даниловна вспоминать не будет. И, обернувшись к двери, возвысил голос: — Маша, как там с обедом?
— Давно готов, пожалуйте в гостиную! — донесся Машин голос.
Князь подал супруге руку:
— Прошу к столу. Только уж извини, Евдокия Даниловна, водки не предлагаю — Серапионыч не велел. А вот ежели наливки, то пожалуйста.
— С таким сквалыгой, как ты, и наливку пить начнешь, — недовольно поморщилась княгиня, но
Если покои княгини выходили в сад, за которым присматривала сама Евдокия Даниловна, то из окон гостиной открывался широкий вид на улицу. Так как погода стояла по-летнему теплая, то окна были открыты, и войдя вместе с супругой в гостиную, градоначальник услышал какой-то шум и крики.
— Что там такое? — проворчал он, усаживаясь за стол. — Небось, опять этот бездельник Святославский со своими скоморохами гуляет?
Маша подошла к окну, прислушалась:
— Да нет, князь, вроде с другой стороны шумят.
— Ну так глянь, что там случилось, — велел князь.
Когда Маша вышла, градоначальник собственноручно налил из особого кувшинчика по чарочке вишневой наливки сначала себе, а потом и княгине. Зная, что Евдокия Даниловна никогда не имела склонности к наливкам, не говоря уж о более крепких напитках, князь напряженно ожидал, что будет делать со своей чарочкой его супруга. Та же, будто заправская выпивоха, сначала шумно выдохнула, а затем столь лихо «хлопнула» чарочку, что князь в глубине души даже восхитился, хотя виду не подал:
— Ты бы, душенька, хоть закусила.
— После первой не закусываю! — горделиво заявила Евдокия Даниловна и налила себе вторую.
Тут в гостиную вернулась Маша. Увидев, как ее благочестивая хозяйка вливает в себя содержимое чарки, девушка с раскрытым ртом застыла на пороге.
— Ну, и что там? — как ни в чем не бывало спросил князь.
— Где — там? — переспросила Маша. — А, на улице? Там какие-то безумцы дурака валяют.
— Ну и бог с ними, — князь не спеша осушил свою чарочку, закусил соленым огурцом. — Хватит с меня и того, что родная жена слегка обезумела и стала дурака валять…
Длиннорукий даже не догадывался, что валяющие дурака безумцы как раз и были те молодые люди, предводительствуемые боярином Павловским, коих он не далее как сегодня утром привечал у себя в градоправлении. К дому боярина Андрея, стоявшему по соседству от длинноруковского терема, их привело праведное общественное негодование, каковое они и выражали доступными им средствами, как-то: выкриками, надписями на деревянных щитах и хоровым пением под гусли юного Цветодрева.
Это было первым настоящим делом «Идущих вместе», своего рода боевым крещением, с целью не только заявить граду и миру о своем существовании, но и решительно осудить боярина Андрея вкупе с его явными и тайными пособниками.
Делать это приходилось очень осторожно — с одной стороны, боярин Андрей, конечно, считался опасным государственным преступником, но, с другой стороны, именно любимый «Идущими» царь Путята ходатайствовал о переводе боярина Андрея из темницы под домашний надзор и, следовательно, сам попадал в разряд если и не пособников, то попустителей. Правда, с третьей стороны, царь сделал это не совсем по доброй воле, а выполняя просьбу чужеземцев, Дубова и его спутников, но и их тоже, с четвертой стороны, осуждать было бы не совсем уместно, ибо они оказали обожаемому Государю ценную услугу.