Царь мышей
Шрифт:
— А отчего ж твой Петрович всегда в лохмотьях щеголял? — не без некоторого ехидства спросил Путята.
— Это он сам! — вспылил Длиннорукий. — Я ему свои лучшие старые наряды предлагал, а он ни в какую — мол, так я привык, и все тут. Ну еще бы — столько лет в лесах разбойничал… А ну как опять на большую дорогу сбежал? — вдруг смекнул Длиннорукий. — А что, с него станется. Верно говорят: сколько волка ни корми, а он в лес глядит!
— Верно говорят, ох верно, — сочувственно поддакнул Путята. — Но будем все же надеяться на лучшее. Ну, погуляет и вернется.
— Да куда
— А вот это уж и вовсе нехорошо, — скорбно покачал головой царь. — Что сбежал, это еще пол беды, а ежели обокрал, то придется разыскать и в острог препроводить. И много ли у тебя добра пропало?
— Не знаю, не проверял, — буркнул градоначальник. — Но что-нибудь стянул, уж не без этого, я его знаю!
Царь пристально глянул на князя Длиннорукого:
— А у тебя, выходит, немалые богатства дома заначены, коли есть, что стянуть…
— Да что ты, царь-батюшка, нету ничего! — возопил князь. — Беден я, аки мышь церковная, тридцать лет верой-правдой служу, и ни полушки себе не взял!..
Трудно сказать, до чего еще договорились бы два государственных мужа, но тут в горницу заглянул чернобородый дьяк:
— Государь, в Заседательной палате все уж собрались, одного тебя дожидаются.
— Ну, пускай малость еще погодят, — откликнулся Путята. — Ступай покамест, а я следом. И ты, княже, ступай в палату, скажешь остальным, что я скоро приду.
И уже когда Длиннорукий был в дверях, Путята его окликнул:
— Постой, и как это я забыл — я ж сам призвал твоего Петровича на ответственное задание.
Лихая тройка несла карету по уже знакомой нашим путешественникам дороге, ведущей в Белую Пущу и далее в Новую Ютландию. Но на сей раз их путь лежал не столь далеко — к Загородному царскому терему, до которого езды было около часу. Лошадьми правил малоприметный мужичонка в стареньком потертом тулупе, и лишь очень немногие в Царь-Городе знали его как колдуна Чумичку.
Дубов и его спутники — Чаликова, Серапионыч и Васятка — больше помалкивали, глядя через узкие окошки на проплывающие мимо луга, сменяющиеся перелесками. Чем дальше, тем реже попадались возделанные поля, а лес становился все гуще и дремучее. В присутствии Соловья Петровича никому не хотелось говорить о целях поездки, а уж тем более — о личном. Сам же Петрович как бы и не чувствовал напряженности и разливался соловьем:
— Вот вы, я вижу, люди небогатые, по-своему даже трудящие, а служите богатеям, грабителям бедного люда. Ездите в ихних повозках, жрете ихнюю еду и берете от них деньги, заработанные кровию и потом наших бедных крестьян!
Его попутчики не особо внимательно прислушивались к этим разглагольствованиям, думая больше о своем, лишь Чаликова в конце концов не выдержала:
— Но ведь вы же, Петрович, сами служите Государю, а он вовсе не бедный человек, а такой же грабитель, как и все остальные.
Дубов укоризненно покачал головой — этого Чаликовой говорить не следовало, учитывая вздорный нрав Соловья: при любой попытке перечить себе он тут же, что называется, срывался с цепи, начинал визжать и размахивать
Однако на сей раз Надеждины возражения он воспринял спокойно:
— Верно говоришь, красавица. Цари да князья — они и есть первые мироеды и угнетатели. А вот Путята — он вовсе не таков. Он мне все объяснил!
Последние слова Петрович произнес с таким важным видом, будто хотел сказать: «Это наша тайна — моя и Путяты».
— Он мне так и сказал, — с не меньшей важностью продолжал Петрович, — что вся страна сверху донизу отравлена ложью, воровством и мздоимством и что настала последняя пора все менять, покудова не поздно. А с кем? — спросил меня Путята и сам же ответил: С теми немногими честными и порядочными людьми, которые еще сохранились в нашей стране. И один из них — ты!.. То есть я, — скромно пояснил Петрович. — И еще он сказал, что вы едете на поиски клада, и что люди вы вроде бы как честные, но кто знает — не соблазнитесь ли чужим добром, коли чего найдете. И ты, Петрович, должен за ними приглядеть, потому как в тебе я уверен куда больше, чем в них. А богатств никак нельзя упускать, ибо они, сказал мне царь, назначены на облегчение тяжкой участи бедного люда!
— Что, так и сказал? — недоверчиво переспросил Васятка.
— Так и сказал, — запальчиво выкрикнул Петрович. — Чтобы простому народу лучше жилось! Он хоть и царь, а мужик что надо. Извини, говорит, Петрович, что не угощаю и чарку не наливаю — у меня у самого кусок в горло не лезет, когда наш народ голодает!
— Нет-нет, он так и сказал, что мы едем за кладом? — уточнил Дубов. — И что вы должны за нами сле… приглядывать?
Петрович несколько смутился — увлекшись проповедью всеобщего равенства, он явно сказал что-то лишнее. И, злясь даже не столько на своих слушателей, сколько на себя самого, возвысил голос почти до визга:
— Да, так и сказал! И еще много чего сказал, а чего сказал — того я вам не скажу!
— Ну и не надо, — нарочито равнодушно промолвила Надя. Вообще-то она надеялась, что Петрович продолжит свое страстное выступление и проговорится еще о чем-нибудь. Но Петрович замолк — видимо, счел, что ему, защитнику всех бедных и угнетенных, доверенному лицу самого царя Путяты, не пристало тратить свое красноречие на таких ничтожных людишек.
И как раз в этот миг карета стала замедлять ход, а потом и вовсе остановилась.
— Ну что там такое? — недовольно пробурчал Петрович.
— Уж не ваши ли бывшие соратнички? — не удержалась Надя от маленькой подколки. Петрович лишь презрительно фыркнул — настолько он был выше всего этого.
— Да нет, похоже, небольшая пробка, — заметил Серапионыч, глянув в окошко.
Действительно, дорога в этом месте была очень узкой, даже две крестьянские телеги протиснулись бы с трудом, а навстречу ехала почти столь же громоздкая карета, разве что более пошарпанная. Сей экипаж, запряженный парой лошадок, остановился за несколько шагов от кареты Рыжего, и пока два возницы обсуждали, как им лучше разъехаться, кони из обеих упряжек приглядывались и принюхивались друг к другу.