Царь Зла
Шрифт:
— Сильвереаль!
— Да, да! Теперь вы, кажется, уже не такой незнайка, как несколько минут назад.
Но Жак не слушал его больше. До сих пор он все еще надеялся, что последняя, поразившая его сцена была не более, чем ужасный кошмар.
Теперь исчезли все сомнения!
Значит, это была правда!
Де Белен и Сильвереаль убиты!
Жак мигом понял весь ужас своего положения. И в глубине души он задавал себе конкретные вопросы:
— Как очутился он в доме де Белена?
— Почему руки его были в крови?
— Почему
Ни на один из этих вопросов он не в силах был ответить. Даже на страшном суде.
Дрожь пробежала по телу несчастного молодого человека.
Неужели он сделал это в припадке бешенства? Он помнил, что дал пощечину де Белену! Не забыл также и того, какую ужасную злобу чувствовал он тогда к Сильвереалю.
Мысль о лунатизме быстрее молнии промелькнула у него в голове.
— Я не хочу есть, — сказал он. — Пожалуйста, оставьте меня одного.
Почтенный Лемот не заставил себя долго просить, очень довольный, что избавился наконец от докучных расспросов, в которых, по совести, он не мог отказать арестанту в силу двух полученных от него луидоров.
— Ну, что же, — сказал он. — Чем болтать попусту, лучше поразмыслить о своем деле. Завтра придется вам беседовать со следователем. И надо быть готовым.
Через минуту заскрипели тяжелые железные засовы. Дверь за тюремщиком закрылась.
Жак остался один.
Тридцать лет тому назад организация префектуры была совсем не та, что теперь. Обыкновенные подсудимые без разбора запирались в общий зал, прозванный залом святого Мартина, ужасную картину которого изобразил нам бессмертный Бальзак.
Но если подсудимый обвинялся в каком-нибудь особенном преступлении, его заключали в одну из отдельных камер, поныне известных под названием «мышеловка».
Ничего нет ужаснее этих камер! Темные конурки Мазаса служат, так сказать, их копией в увеличенном и улучшенном виде.
В «мышеловке» нет ни воздуха, ни света! Человека запирают в какое-то подобие комнаты длиной до трех метров и шириной до полутора.
Никакой другой мебели, кроме скамьи и подобия столика, прибитого к стене.
В углу зияющее отверстие, откуда доносится ужасная вонь.
Мы сказали, что там нет ни воздуха, ни света.
Судите сами.
Ни одного окна во всей конурке.
В дверях, на расстоянии двух третей от их высоты, сделаны небольшие окошечки со свинцовыми решетками. Каждое из них размером не более двух квадратных дюймов.
Стекла толщиной около сантиметра. Это что касается света.
Из этих окошечек одно только может отвориться, но это делается лишь изредка, да и то только по настоятельным просьбам арестанта, который, разумеется, вполне зависим от произвола своего тюремщика.
Этим-то жалким путем иногда проникает в камеру несколько кубических сантиметров воздуха, который немного, пожалуй, чище вонючих газов, наполняющих ее.
В ту эпоху, когда разыгрывалась эта драма, судебная процедура отличалась большой усложненностью:
В продолжение двух, иногда трех ночей несчастный был обречен на бессонницу, не мог сомкнуть глаз. Жесткая скамья только усиливала его страшное изнеможение. Луч света не проникал в конурку. И день, и ночь были для него одинаково мрачны, полны тоски и беспокойства.
После таких-то долгих физических и нравственных страданий вели его на допрос к судебному следователю.
Но вернемся к Жаку.
Несчастный был в положении человека, неожиданно сраженного сильным ударом.
Будь он свободен, наверное, пошел бы в лес, подальше от людей, от их любопытства, от их козней. Прохладный ветерок освежил бы его разгоряченную голову и возвратил бы всю энергию и хладнокровие. Он мог бы тогда рассуждать здраво, обдуманно, разобрать одну за другой все подробности предыдущих фактов, и если бы после этого ему пришлось выдержать допрос судебного следователя, он сохранил бы полное самообладание, обдуманно и четко отвечая на предлагаемые ему вопросы.
Но в этой мрачной яме Жак тщетно пытался восстановить в своей памяти неясные картины прошлого и набросать план действий в будущем.
Вот что он вспомнил.
Последний разговор с герцогиней. Уход из ее дома. Состояние полной растерянности и отвращения к ней и к себе.
На аллее Нельи слуга вручает ему записку от Полины.
Весь остальной вечер прошел без особых приключений.
Наконец, в полночь он явился на назначенное ему свидание у дома маркиза де Фаверей.
Полузакрыв глаза, Жак рисовал в воображении ту коротенькую сцену, когда девушка, в которой он не узнал Тению, говорила с ним тихим и взволнованным голосом.
Каждое из произнесенных ею слов еще и теперь звучало в его ушах. Правда, было немного странно, что Полина, в письме своем прося Жака избавить ее от угрожающей ей опасности и обещая при свидании объяснить все, на самом деле не сделала даже ни малейшего намека на это и отложила до другого раза просьбу, с которой она должна была к нему обратиться.
Но Жак был слишком сильно влюблен, чтобы хладнокровно анализировать все детали поведения той, которую он боготворил.
Он не думал и о том, почему она не открывала лица, почему ей так хотелось придать этой встрече таинственный и даже в некотором роде мистический характер.
Он помнил, как она ушла. На этом прерывалась нить его воспоминаний. Дальше был какой-то жуткий, тревожный сон, полный размытых призраков.
Что было с ним, начиная с этой минуты?
Смутно помнилось ему, что он был в обмороке, который, должно быть, перешел затем в сон, но сон был так крепок, что как ни напрягал Жак свою память, он буквально ничего не мог припомнить из того, что происходило тогда вокруг него.
Наконец, придя в чувство, он увидел себя среди двух трупов, в чужой крови и уже арестованным.