Царь Зла
Шрифт:
Что могло все это означать?
Правда, он чувствовал к де Белену полнейшее отвращение и готов был предложить герцогу удовлетворение за нанесенное ему оскорбление.
Что касается Сильвереаля, он вызывал скорее жалость, чем ненависть.
Этот старый обожатель куртизанки казался ему теперь одним из тех существ, которых жалеют из-за их глупости, не снисходя до осуждения их.
Как бы то ни было, но Жак был вполне убежден, что никогда, даже в припадке неистовой злобы, ему не пришла бы в голову мысль совершить
Однако, они были мертвы. Убийство было совершено, и Жак, хладнокровно обдумывая это дело, не скрывал от себя, что самые веские улики были против него. А между тем чистая, безупречная совесть шептала ему.
— Ты невиновен, значит тебе нечего бояться.
Вдруг промелькнула мысль, заставившая его вздрогнуть.
Что если его спросят, как провел он вечер? Что ему тогда отвечать?
Неужели открыть суду тайну той, которая доверяла его честности. Одна мысль об этом казалась преступлением.
— Это будет тяжкой уликой против меня, — подумал Жак, — но я не имею права ради своей защиты совершить подлость.
К нему снова вернулась надежда.
«Ничего! — подумал он. — Правда возьмет свое!»
И, прислонившись к стене, Жак уснул.
Судебный следователь, господин Варнэ, был, как нам известно, в страшной досаде на постигшую его неудачу, когда мнимая смерть Дьюлуфе и исчезновение его трупа доказали могущество «Парижских Волков», боровшихся с правосудием даже на его собственной территории.
А потому, когда государственный прокурор поручил ему расследовать дело о двойном убийстве, Варнэ с необыкновенным усердием взялся за него и поклялся не упустить на этот раз прекрасного случая представить во всем блеске свои многогранные юридические способности.
Господин Варнэ, как говорят в простонародье, считал себя хитрее лисы.
Он придумал множество различных приемов и методов ведения следствия. По большей части до начала следствия подсудимого предварительно обрекали на продолжительное пребывание в «мышеловке». На этот раз Варнэ изменил своему обычному приему. Горя нетерпением помериться силами с извергом, он на другой же день назначил допрос.
Однако он предпринял свои меры.
Когда Жак был приведен из тюрьмы в кабинет следователя, тот был уже готов начать свою атаку.
В комнате царил полумрак. Окна завешены были плотными шторами, пропускавшими только узкий луч света, который попадал именно туда, где должен был сидеть арестованный. Сам же господин Варнэ сидел в тени. Чтобы еще больше усилить это мрачное впечатление, он вооружился синими очками,что придавало ему вид слепого.
Стол, покрытый зеленым сукном, загроможден был бумагами, связками дел, портфелями.
Укрывшись за этой баррикадой, следователь начинал допекать арестанта и чаще всего ловкими маневрами доводил его до того, что тот, скорее вследствие изнеможения, чем угрызений
— Вы полагаете, что это так? Да! Да! Только оставьте меня в покое!
Господин Варнэ был человек худощавый, нервный и суровый в обращении. В префектуре его прозвали лезвием ножа. Только некоторые еще и добавляли:
— Лезвие ножа, ставшее пилой.
.Вошел Жак.
Темнота комнаты поразила его. Потребовалось несколько минут, чтобы оглядеться. Он заметил худощавую фигуру, которая произвела на него тягостное впечатление в сочетании с обстановкой. Но он готов был бороться. Ночь, как ни была она длинна и тревожна, все же возвратила ему некоторое спокойствие.
Мысль о невозможности осудить невиновного снова пришла ему в голову и вселила ему надежду на спасение.
Он решил отвечать, спорить, постоять за себя.
Этот худой, угловатый человек казался ему непостижимым.
В углу комнаты вскоре можно было различить еще одного человека. Это был секретарь.
В иной ситуации вся эта обстановка не обратила бы на себя особого внимания, но когда входивший в этот кабинет знал, что тут должен был решиться для него вопрос жизни или смерти, это было совсем другое дело.
Ему казалось, будто он входит в могилу. Он весь дрожал, словно ледяной покров опустился ему на плечи.
Жак слышал, как дверь затворилась за ним.
Он сел на указанное ему место. Узкий луч света вырвал из темноты его бледное лицо, чистый лоб, обрамленный черными волосами, ясные глаза.
Сейчас это был живой портрет Жака де Котбеля. На лице его было то же выражение страдания, каким светились черты мученика, когда тот, верный своему слову, явился умирать на площадь Арсенала в Тулоне.
Господину Варнэ лестно было иметь дело с подобным обвиняемым.
Арестант был, действительно, очень хорош! Вот убийца, который делал честь своему судье!
Следователь придумал особый план допроса, основанный; как мы увидим позднее, на знании подробностей жизни Жака. Этим подробностям рьяный служака посвятил всю ночь.
— По какому праву носите вы имя графа де Шерлю? — быстро спросил он, как будто продолжал уже давно идущий допрос.
Жак вздрогнул. Он ожидал совсем иных проявлении любознательности. Этот неожиданный вопрос смутил его.
— Имя это принадлежит мне, — отвечал он довольно сухо, — по праву наследия.
— Да, настолько же, насколько мой платок принадлежит тому, кто возьмет его! Знаете, мой милейший, я советую вам передо мной не пускаться на хитрости. Вы стали графом де Шерлю только в силу мнимой расписки, дела более или менее сомнительного, выдуманного каким-то бандитом самого дурного тона, Манкалем или как его там. Граф де Шерлю был забулдыгой, он продал вам, наверное, свое имя за Бог весть какую услугу, скорее всего бесчестную.