Царь Зла
Шрифт:
— Прошу извинения, монсеньор, — возразил опять священник, — я думаю, что немногие духовные особы молятся столько же, сколько я.
— Мне было бы любопытно узнать, каковы ваши молитвы.
— Я вам скажу это сейчас, монсеньор. Я молюсь, потому что я постоянно работаю.
Епископ подскочил в кресле от изумления.
— Работаете? И это вы называете «молиться»?
Услышав эти слова, старик выпрямился.
— Монсеньор, — сказал он с достоинством, — за сорок лет моего священства я изучил греческий язык.
—
— Еврейский.
— Что вы говорите?
— Санскритский, язык пали.
— Вы меня пугаете.
— Язык практи, индустани.
— Довольно!
— Я изучал китайский язык.
Это было уже слишком! Маленький старичок казался теперь епископу выше самых высоких пирамид. Латинский, греческий — это еще ничего! Но еврейский, санскритский, пра. Как, бишь, его?
— Слушайте, друг мой, — сказал епископ, — я думаю, что ваши намерения хороши. Я думаю, что вы идете по истинному пути. Молитесь, все-таки молитесь.
На минуту воцарилось молчание.
— Кстати, — заметил епископ, — я хочу обратиться к вам с маленькой просьбой. Составьте небольшую заметку, так, пустяки. О Четвертой Книге Пятикнижия. Вы помните вторую главу?
Отец Домадо невозмутимо прочитал по-еврейски первые строки указанной главы.
— Да, именно это, — сказал епископ, ничего не понявший. — Вот видите, мне кажется, что в латинском переводе Библии идея не совсем верно передана.
— Я приготовлю монсеньору подробную записку об этом.
— Вот именно! Для меня одного! Вы понимаете? Не говорите об этом никому.
Священник понял очень хорошо и отвесил епископу низкий поклон, чтобы скрыть невольную улыбку.
Спустя несколько минут Домадо ехал уже в деревню верхом на своем маленьком осле.
Наступила ночь. Погода была ужасная, дождь лил потоками, и отец Домадо дрожал от холода в своей тонкой рясе, хотя она была самая новая, какая только у него была.
Впрочем, следует заметить, что она была в то время и единственной.
Вдруг какой-то крик, лай, ворчание, одним словом, какой-то, не имеющий точного названия звук поразил его слух.
Домадо остановился и стал прислушиваться.
Тот же звук повторился. В нем слышалось теперь что-то человеческое.
Священник сошел с осла и подошел к неглубокому рву на краю дороги, откуда, по-видимому, доносился этот звук. Став на колени, отец Домадо протянул руку и нащупал что-то живое.
Это «что-то», кричавшее и бившееся в луже, было не что иное, как ребенок. Не колеблясь ни минуты, священник снял свою рясу и закутал в нее ребенка, предоставляя свою особу на произвол дождя и ветра.
Можно представить, какие крики были подняты управительницей доброго старика, когда она увидела его возвращающимся с такой оригинальной находкой! Но священник не обратил на это особого внимания, тем более, что он знал, что эти грозы непродолжительны. И действительно, спустя несколько минут ребенок был уже вымыт,
Может ли быть ребенок некрасив? Чувствительные сердца отвергают это, но, право, при виде находки священника даже им понадобилось бы много доброй воли, чтоб не изменить свое мнение!
Ребенку было около года. Ничто не может дать более ясного и точного понятия о его наружности, как одно простое слово: паук.
У него была огромная голова, длинные руки, казавшиеся переломленными посредине спичками, ноги, которые не кончались, или нет, кончались большими, широкими ступнями, никоим образом не наводившими на мысль об аристократическом происхождении.
Откуда он взялся? Кто мог потерять или бросить на дороге это бедное создание?
Священник поспешил, первым делом, оповестить всех о своей находке, думая, что мать не замедлит явиться за своим утраченным сокровищем. Но проходили дни, недели, а никто не являлся.
Тогда отец Домадо решил, что ребенок останется у него, и он возьмется за его воспитание. Делая это, старик вынашивал в глубине души честолюбивую мысль. В деревне не было учителя. «Я выучу, — думал он, — ребенка, а со временем он будет делать для детей округи то, что было сделано для него».
Как и следовало ожидать, дитя было окрещено. Оно было найдено 28-го сентября и потому получило имя святого этого дня — Эксюпера.
Мы не будем останавливаться на первых годах жизни Эксюпера, который не рос, а вытягивался в длину, уменьшаясь в ширину, как будто годы были для него плющильными валами.
Домадо принялся за воспитание ребенка. И какое воспитание! Из пятидесяти языков и наречий, на которые Аделун перевел «Отче Наш», не было ни одного, который не был бы известен старику!
Эксюпер, воодушевляемый своим воспитателем, создал для себя особенный мир. Для него вся Вселенная заключалась в лингвистике. Сначала он узнал пять языков, потом десять, потом пятьдесят.
Узнавая каждый новый диалект, каждое наречие, ему казалось, что он входил в новую, незнакомую страну. Маленькая деревня с колокольней, крытой шифером, куски которого срывала каждая буря, казалась ему центром огромной окружности, в которой двигались тысячи существ странного вида, называвшиеся буквами алфавита.
В шестнадцать лет, как мы уже говорили, Эксюпер достиг шести футов роста. Священник отвез его в ближайший большой город, где он стал сначала бакалавром, потом лиценциатом, наконец доктором. Все сбережения отца Домадо ушли на это.
Но он гордился своим произведением и восхищался им.
К несчастью, в одно прекрасное, или, вернее, печальное утро, отец Домадо, обходя по обыкновению своих бедных, упал и сломал себе ногу.
Его перенесли домой. Костоправ так усердно лечил его, что на пятый день добрый старик умер, сделав, однако, необходимые распоряжения.