Царь
Шрифт:
Выспаться своему царю на сей раз не дали, поскольку из Смоленска прискакал гонец с какой-то важной вестью и незнамо как проперся через все кордоны до моих покоев. Сколько раз говорено, что прежде чем попасть пред мои светлы очи, гонца надобно проверить, депешу прочитать, а то были, знаете ли, случаи. Нет, как об землю горох, написано - царю, значит царю! Ох, чую, зарежут меня бедного через ваше нерадение! Правда, тут я перегибаю палку. В соседней горнице вповалку лежат мои спальники. Они и придворные, они и последний рубеж обороны в случае чего. Правда у них обормотов прямая обязанность охранять мой
– Эй, вы, чего там стряслось?
– Ой, а ты не спишь царь-батюшка! А мы-то тут твой покой храним, глаз не смыкая...
– Так это ты с открытыми глазами так храпел, идол?
– А тут гонец, от князя Прозоровского из Смоленска...
– И что пишет?
Гонец - молодой крепкий парень с запыленным лицом, делает шаг вперед и, сняв шапку, падает в ноги. Вот еще обычай, который меня откровенно бесит!
– Государь, королевич Владислав прибыл в Литву и собирает войско.
Новость это хоть и неприятная, но нельзя сказать, чтобы неожиданная. Мой драгоценный родственничек все это время плакался, что какой-то мекленбургский выскочка лишил его законного Московского престола. Радные паны, до поры до времени отнекивались, потому как врагов у Речи Посполитой и без того много, а денег как раз мало, но как ни крути, а королевич прав. Семибоярщина его в свое время пригласила на царствие, а в том, что не срослось немалая доля моей вины. К тому же в Польше и Литве у меня много, скажем так, поклонников, желающих свести счеты.
– Долго скакал?
– Десять дней государь.
Десять дней это быстро, хотя и не рекорд. Но, в общем, человек старался.
– Зовут как?
– Истома Гуляев.
– Вот что Истома, за службу тебе жалую полтину, а сейчас ступай, отдыхать. А вы собирайте боярскую думу, раз уж такое дело. Что значит спят? Я же не сплю!
Вид помятых и заспанных бояр с кряхтением и оханьем рассаживающихся на лавках немного утешил меня и я, устроившись на троне поудобнее, смотрю на них почти ласково.
– Ну что бояре, будем делать?
– спрашиваю, едва дьяк закончил читать привезенную гонцом весть.
– Да чего тут делать, государь, - степенно отвечает Черкасский, - все уж сделано. Литва более десяти тысяч войска не выставит, а ляхам надобно границу с турками охранять. А у Смоленского воеводы Семена Прозоровского восемь тысяч ратников, да наряд справный, да за крепкими стенами. Бог даст, отобьется!
Дмитрий Мамстрюкович знает, о чем говорит. Именно он был до последнего времени Смоленским воеводой и укреплялся город под его руководством.
– А если Владислав обойдет город стороной, да и двинется прямиком на Москву?
Черкасский на минуту задумывается, а потом, решительно взмахнув рукой, говорит, как рубит.
– Нет, не хватит у него на такое сил!
Остальные бояре лишь трясут бородами, соглашаясь с прославленным полководцем. К тому же он самый знатный из них всех и потому имеет право первым держать голос. Если бы говорить начал Вельяминов, то косоротились бы, а так все нормально. Кстати, а где Никиту нечистый носит?
– Ты князь Дмитрий Мамстрюкович все верно говоришь, - поднимается со своей лавки Иван Никитич Романов, - а только как быть,
Вопрос больной. Именно казаки были главной силой многочисленных самозванцев в Смуту и если они в очередной раз поднимутся, то поляки получат тысяч двадцать искушенных в боях и грабежах воинов. С таким воинством королевич запросто сможет блокировать Смоленск и двинуться на Москву. Взять то он её вряд ли сможет, я все это время зря не сидел, но разорения нанесут столько, что и представить себе трудно. А ведь земля только-только отходить начала после смутного времени.
– Государь, - встал еще один боярин, князь Данило Мезецкий, - казаки запорожские, конечно, та еще сарынь* и вреда от них много было, да и еще будет, но только мы им немало острастки задали и не пойдут они, на сей раз. Как говорят у них на Сечи - "с Иваном Мекленбургским воевать дураков нет!"
– Это тебе сам Сагайдачный сказал?
– нейтральным голосом интересуюсь у попытавшегося польстить мне князя.
– И не только он, - не смущается боярин, ездивший с дипломатической миссией в те края, - а и другие атаманы. Яшка Бородавка к примеру.
– Не гневайся государь и ты князь Данило, - невесть откуда появляется, наконец, Никита Вельяминов.
– Да только нет у меня веры воровским казакам. Пообещают им добычу знатную и эти христопродавцы не то что под знамена католиков, а под бунчуки султана турецкого станут.
– Это верно, - сокрушенно вздыхает Мезецкий, - да только откуда у нас добыча? Разорены мы, босы и наги.
От одетого в богатую ферязь боярина это заявление звучит немного комично, но в главном он прав. Все что казаки могли на Руси украсть, уже украли.
– Ладно, бояре, - подытоживаю я, - раз ни у кого больше никаких мыслей нет, то расходитесь. Но вы все же обдумайте, авось чего-либо надумаете.
– -----------------
*Сарынь.
– То же что и сволочь.
Бояре, кряхтя и охая, начинают расходиться, и только избранные, так называемый малый круг, через время собираются в моем кабинете. Самый старший из них по возрасту Иван Никитич Романов. Он же самый знатный, потому как принадлежит к старомосковской знати. Во время выборов царя он был сторонником моего безвременно умершего шурина, а после его смерти стал моим. Находящегося в плену у поляков брата Филарета он недолюбливает и побаивается и в этом смысле он самый верный мой сторонник.
– Развлекаешься, государь, - скупо улыбаясь, спрашивает он, намекая на прошедшее только что заседание боярской думы.
– А вот нечего было царя будить, - отвечаю с самым невинным видом, - что нового то?
– Да ничего покуда, - пожимает плечами старший судья недавно созданного приказа Тайных дел.
– Разве что, собирались недавно Лыковы, да Плещеевы и еще кое-кто, да толковали о семейных делах твоих.
Услышанное мне совсем не понравилось. Благоверная моя Катарина Карловна своим нежеланием менять веру подложила мне изрядную свинью. Теперь, у моих "верноподданных" появился лишний повод шушукаться по углам гадая не станет ли наследником царского престола неизвестно где выросший и непонятной веры царевич. То, что я собираюсь всех этих болтунов пережить, и посему их это не касается, бояре как-то в расчет не принимают.