Царь

Оченков Иван Валерьевич

— Да не слушай ты Семку, — усмехнулся второй стрелец, — ступай себе. Предупреждали нас, дескать, с приказа человек будет.

— Спаси Христос, Игнат, — поблагодарил его парень и прошел внутрь.

Обоих судей он нашел на втором ярусе башни, где была устроена оружейная. Вдоль всех стен были встроены полки, на которых лежало множество всякого оружия: фитильные мушкеты и пищали, перемежались с кремневыми карабинами и пистолями. С другой стороны навалом лежали сабли, палаши и связки наконечников для пик и стрелецких бердышей. Посреди стоял большой стол, за которым сидел сам окольничий, а

с краешку сиротливо примостился писец и, высунув от усердия язык, записывал то, что ему диктовал расхаживающий вокруг Квашнин.

— Ружей кремневых, лютихской [37] работы три сотни и еще двенадцать, записал ли?

— Записал, батюшка, записал, — кивал писец, продолжая выводить пером буквицы.

— Пистолей, турецких, добрых, — двадцать три.

— Погоди, — прервал их Вельяминов, — не надо их писать. У рейтар оружия не хватает, а тут такое добро!

— А у солдат начальных людей, чем вооружать будем? — попробовал возразить московский дворянин.

— Сами себе сыщут!

— Так может, и кормов им давать не станем, а раздадим мушкеты, да протазаны, глядишь, и проживут, — усмехнулся тот.

37

Лютихской — Льежской.

— Пошути мне, — беззлобно отозвался окольничий и обернулся к двери: — Кого там нелегкая принесла?

— Я, господине, — поклонился, входя парень, — подьячий Первушка Анциферов, принес росписи.

— Ну, давай, раз принес.

Квашнин принял бумагу, и мельком глянув на нее, сунул писцу. Тот отставил перо и чернильницу развернул росписи и принялся нараспев читать:

— По повелению благоверного государя Ивана Федоровича, в белгородском полку поверстано в солдаты триста сорок шесть душ народу, разного звания, а по скудости тамошней снарядить их нечем, отчего полковник (?) бьет челом, и просит прислать: мушкетов фитильных… не разберу, — пожаловался писец, уж больно мудрено написано.

— Мушкетов — две сотни, шеломов солдатских — три сотни, пик или бердышей — сотню, да протазанов офицерских или хоть полупик с полсотни, — тут же по памяти доложил подьячий.

— Ишь ты запомнил, — не то, хваля, не то, насмехаясь, протянул Квашнин, — а прочее?

Первушка тут же перечислил все до последней гривенки, что только что написал в росписи: зелье пороховое, свинец на пули, сукна на кафтаны и кожи для сапог.

— И впрямь изрядно, — отозвался молчавший до сих пор Вельяминов, — не врал дьяк.

— Тебя в приказ Пушкарев устроил? — продолжал расспрашивать Квашнин.

— Верно, — не стал отпираться парень.

— А он тебе что, сват брат?

— Нет, сирота я.

— Ты из каких Анциферовых будешь? — неожиданно спросил окольничий.

— Степаном батюшку моего звали, — отозвался парень, — он стряпчим был, да сгинул где-то, а матушка в глад померла.

— В стрельцы как попал?

— К посохе прибился, а Анисим Савич, как узнал, что я грамоте разумен к себе взял.

— А я все думаю, где тебя видел? — неожиданно раздавшийся за спиной голос ввел всех присутствующих в ступор.

— Государь!!!

— Государь-государь, — проворчал я

глядя на вскочивших Вельяминова и Квашнина и бухнувшегося в ноги писца, и спросил у подьячего — Это ты в лавке у Анисима торговал?

— Было такое, государь, — не стал отпираться с достоинством поклонившийся парень.

— Я же говорю, видел!

— И раньше еще, ваше величество, — вдруг отчаянно выпалил он.

— Это когда же?

— В остроге у Чертопольских ворот.

— Вот как? — немного недоверчиво протянул я, — припоминаю, было там среди посохи два отрока. Один с дурацким лицом…

— Сидорка — выпалил подьячий, — ты еще, государь, послу ляшскому предложил его в зад поцеловать.

— Точно, — рассмеялся я, — было дело! Не врешь, значит. А почему в ноги не кинулся как тот убогий?

— Слышал, не любишь ты этого.

— Есть такое дело, — усмехнулся я, — что еще расскажешь?

— Спрашивай, государь, все скажу без утайки.

Я задумчиво оглядел молодого человека и принялся рассуждать вслух:

— Раз в подьячих служишь, стало быть, грамотный. Слушать умеешь, а услышав понимать, значит не дурак. Опять же, не трус… а скажи мне, милый друг, чем ты Анисима прогневал, что он тебя со своего двора наладил?

— Как перед святыми говорю, ничем я Пушкареву не виноват! — горячо заговорил парень.

— А на дочек его не заглядывался? — вдруг грубовато спросил Квашнин.

— Не было такого!

— Ладно, не было, так не было, — подытожил я и обернулся к Вельяминову, — а скажи мне, господин министр, какого рожна ты тут со своим товарищем делаешь?

— Так запасы…

— Да вижу я что запасы, а что на дьяков с подьячими в приказах мор напал? Некому подсчитать без вас!

— Ох, государь, не трави душу! — отозвался Никита, — во всем, за что не возьмись нехватка. Пошли мы с Семеном дьяков, так через час полковые командиры знать будут об излишке, того и гляди на куски разорвут!

— Это верно, — вздохнул я, — беда с оружием. Никита ты знаешь, что у меня допельфастеры [38] уже ни к черту не годятся?

— Нет, государь, — всполошился тот, — вот горе-то, у нас и мастеров таких нет, чтобы их наладить!

— Дозволь слово молвить, царь батюшка! — неожиданно выпалил подьячий.

— Ну, молви!

— Знаю я мастера одного…

— Ты что, белены объелся! — громыхнул Вельяминов, — да ты хоть знаешь что это за пистолеты и какова им цена?

38

Допельфастер — двуствольный рейтарский пистолет.

— Погоди, — остановил я своего окольничего, — что за мастер?

— Первушка Исаев, с оружейной палаты.

— Да какой же он мастер? — вмешался Квашнин, — слыхал я о нем, в подмастерьях у пищальников ходит.

— И до седых волос ходить будет, ибо чтобы ученика выпустить, мастер должен его инструментом снабдить, а он немалых денег стоит! — не уступал Анциферов.

— Ладно, — прекратил я спор, — пистолеты все одно не стреляют. Вот тебе первое задание парень, найдешь мастера, чтобы починил… тогда и посмотрим, на что ты годишься. Зовут то тебя как?