ЦДЛ
Шрифт:
– Я понимаю, что мир наш – смешанная группа хищников – львы и гниды. Но это не значит, что они должны быть на равных. Я за демократию, но раздельную, – сказал мой сосед.
ЦДЛ хочет признанья. От натуги скрипят глаза… Это когда-то считалось высшим кощунством – под твореньем своим ставить имя свое.
Певцы безымянных сказаний и саг… Бояны-гуслепевцы да лирники – праотцы гитаристам тоже длинноволосым, гомеры несчастные, сколько б вы запросили за свои бессмертные
– …Вы читали «Сильные духом»? – Всплыло чье-то не-помочившееся лицо.
– Да это что!.. Вот я вчерась написал поэму о любви. Так отныне и навсегда эта тема мной закрыта как в русской, так и в мировой литературе. Все – глухо! Лирикам больше делать нечего… В этом мире лирики нынче безработные…
– Поздравляю… Это ж надо ж!..
И впрямь блестящий поэт. Блестящий от пота. Настороженно шевельнул ушами. Сегодня он был попросту – не в лаптях.
– А я имел видение, – пискнул завистливый кто-то.
Вскрытие покажет, кто из них значительней. Вот кого раньше вскроют? Как консервную банку… сильную духом.
– Вы посмотрите, кто к нам приехал! Наш дорогой иностранный гость!..
Раньше в России всех иностранцев независимо от их национальности называли «немцами». Немец – немой, т. е. не понимающий по-русски. Теперь мы, слава богу, различаем их.
– Вы только посмотрите, кто к нам приехал!
Дакроновая тень скользнула по испещренному автографами стечению двух стен. В этом огороженном пространстве ныне молочный бар. (ЦДЛ конечно же борется с пьянством.)
Я смотрю на иностранца и не вижу привязи на его ноге. Даже обрывка. Свободно передвигается и явно уверен в себе. Ему не надо отвечать за собственные слова. Его не посадят в тюрьму. И я подумал – как выгодно отличается наш писатель там от их писателей – здесь! Ему не надо просить за коллег-политзаключенных.
Да, хорошая штука – свобода! Чтоб оценить это, надо сначала пожить в России!
Воспалительный цвет празднества. Красен юбилеями ЦДЛ.
Сегодня в честь пушкинского дня ангела банкет для Дубельтов и Бенкендорфов, Булгариных и Гречей…
Будет весь цвет Литературы нашей и «Современник» тоже. И театр партийного Петрушки…
А при чем здесь Пушкин?
Из незваных гостей хороша только Слава одна. Слава – другая сторона Забвения. Вдруг повернувшаяся к тебе лицом… Желтый, как электрический свет, идет восставший из небытия.
Кто бы это мог быть?
Вынимает барьерный пистолет Лепажа… И падает замертво вновь.
Приходят вчерашние люди, а мы – сегодняшние – мгновенно отбегаем в детство. Будто пущены часы назад. И планета хочет все переиграть заново.
Кому не нужна эта фора? Этот новый шанс? Мы сильны задним умом. Все мы мудры задним числом.
Назад сбегает всяческое время, облачное и без теней, солнечное и пасмурное, черное и красное, схваченное
Мы добегаем до своего детства, а планета вновь проигрывает свою пластинку. Иглами полюсов проскакивая фальшивую борозду. Без дураков, всерьез. Неужели и впрямь решила начать все сначала?!
Ай да матушка-Земля! И снова, как когда-то, у моего поколения впереди целая жизнь!
А пока я опять оказался в своей трижды проклятой школе. Вот опять нас вывели на пыльный старый двор. На деревьях давным-давно лопнули кукиши почек. Им распускаться можно.
Быстрорастворимый кофейный рассвет. В Азии Средней даже утро смуглое.
Время голодное, а тем не менее нужна Канализация. Кто-то переваривает, а мы копай!
«Сегодня, – сказал военрук, – мы будет копать от забора и до… обеда».
А вот Эйнштейн не мог соединить Пространство и Время.
Как-то я опоздал на урок зоологии. Войдя в класс, я попросил разрешения сесть на свое место. Но преподаватель, продолжая урок, не обращал на меня никакого внимания.
Кончив объяснять, педагог встал и произнес:
– А теперь перейдем к ослу… – И, обращаясь ко мне, добавил: – Садитесь, молодой человек!
– Осла я послушаю стоя.
Класс от удовольствия хлопнул крышками парт… Я был исключен из школы.
Поэзия… Ты ей всего лишь щелку глаза, а она тебе взамен целый мир.
До чего же отчетливо представлял я себе будущее! Если бы у моей интуиции была рука – я бы пожал ее с удовольствием.
За стихи я был исключен вторично. Мне явно не везло с образованием.
Но зато, когда я начал писать стихи, посыпались предложения:
– Продай фамилию под псевдоним!
– Продай замысел!
– Но я не умею замысливать стихи. Они у меня пишутся уже готовыми.
– Продай хоть строчку… Ну хотя бы вот эту: «Манекены лучше нас одеты!»…
– Самому нравится. Да и какой смысл продавать породистую лошадь на мыло? Сам посуди – перетрешь в кашицу для беззубых…
– Ведь все равно не напечатаешь. Я бы переделал и протолкнул.
– Поймают с поличным. Меня узнают.
Потом воровали, не умея украсть. Но я был спокоен. Цензура – всегда на месте.
Потом цитировали, забыв назвать мое имя.
Но напечатать – не удавалось. Трудно было напечатать мои стихи даже под чужой фамилией.
Повезло только одной «Черепахе» – четыре ее строчки кочевали по книгам прозаиков и даже вставлялись в пьесы. Безымянно. Но стоило кому-нибудь авторизовать эти стихи, как их тут же снимали. Юрий Домбровский взял их эпиграфом к своей книге «Хранитель древностей». Предложили немедленно убрать. Потом он поставил их к «Лавке древностей». Но тут прикрыли лавочку!