ЦДЛ
Шрифт:
1956 год. Начало Малой Садовой. Эта улица параллельная Большой Садовой, которая соединяет Большой Невский проспект и улицу Ракова.
На углу Малой Садовой и Невского находится Елисеевский магазин. Этот угол на малосадовском жаргоне называется «жердью». Наверно, оттого, что главную витрину магазина огораживает медная труба. На которую удобно облокачиваться.
Елисеевский магазин – главный снабдитель алкоголем. Рядом кафетерий с прозаическим названием «Кулинария». Одно из тех редкостных мест в Ленинграде, где варят самый лучший кофе. В этой «Кулинарии» и возник в 1956
Мое поколение – Глеб Горбовский, Иосиф Бродский, Женя Рейн, Костя Кузьминский, братья Танчики (их называли Христианчики), трагически погибший на охоте Леонид. Аронзон (уж не сам ли на себя поохотился?). Потом идут – алкогольный учитель, в прошлом философ – специалист по Востоку Виктор Хейф. Длиннющий, тощий человек, незаменимый собутыльник, умевший организовывать самые дикие пьянки на 20–30 персон прямо на улице, при этом абсолютно не имея денег. Он любил повторять: «Хейф всегда презирал толпу».
Следующим идет – Лисунов, по прозвищу Колдун. Брюви подбриты. Лицо дьявольское. Мефистофель. Совбитник с тогдашней своей подругой Машей Неждановой.
Витя Горбунов (или Вл. Эрль). Это ему принадлежит воскрешение обэриутства. Он собрал о нем огромнейший материал. Все о Хармсе – это мозаика из… пылинок развеянного праха. Однажды в Союзе писателей ему дали выступить. И он читал с 6 до 12 ночи. Мог бы читать и дольше.
Все мы пишем перед смертью, даже если умирать не собираемся. Не знаю, как у кого, но меня всегда не покидало чувство, что я пишу последние стихи.
Тема лебединых песен моих современников. Какая у кого последняя?
Аронзон писал:
Где роща врезалась в песок,Кормой об озеро стуча.Где мог бы чащи этой лосьСтоять, любя свою печаль.Там я, надев очки слепца,Гляжу на синие картины.По отпечаткам стоп в пескахХочу узнать лицо мужчины.И потому, как тот, ушедший,Был ликом мрачен и безумен.Вокруг меня сновали шершни,Как будто я вчера здесь умер.Пророчески?
Борзая, продолжая зайца,Была протяжнее «ау!»,А рог трубил одним – «спасайся!»,Другим – свирепое «Ату!».Красивый бег лесной погониМеня вытягивал в догон.Но, как бы видя резвый сон,Я молчалив был и спокоен.Яичница, яичница скворчит на сковороде… Это Михаил Таранов, по прозвищу Юпп. Тогда он был поваром. Поэт-повар – это что-то новое. Тем более что в сытом теле едва ли гнездится талантливость.
Юпп – поэт от чрезмерного здоровья, но не от болезней, каковыми считает он большинство других поэтов. Но тем не менее страдает и Юпп, не имея учеников.
Дети, видели вы гдеЖопуВ Москве он читал свои стихи под джаз в кафе курчатовцев-физиков.
Однажды он пришел в Московский Литфонд за единовременным пособием. Но его попросили сбрить бороду. Сколько дадите? – спросил Юпп. – 500 (старых). – Согласен, – и сбрил.
Потом идет третье поколение 60-х годов. «Сайгон» – кафетерий на углу Невского и Владимирского проспектов. Помимо богемы ворье, фарцовщики, алкаши и проститутки.
Почему «Сайгон»? Так, с чьей-то легкой руки (есть еще «Ольстер»).
Его облюбовали бывшие питомцы клуба «Дерзание». Здесь пребывал весь Невский.
Николай Биляк с винегретом кровей – поэт высокой культуры. Духовная сила «Сайгона». Одним словом могущий остановить проходящую мимо толпу. В армии через месяц после его появления взвод не пошел голосовать. Восемнадцатилетнему Биляку повезло. Он чудом спасся от трибунала.
Ширали, Славко Словенов, Б. Куприянов. Хирург Веня Славин – импровизатор. Энергичный, как вулкан.
«Хотите 10 гесхальских сражений?»
Бог Иудеи час пробил.Вот входит легион Девятый.Меж скал Гесхалы дай нам сил.Иуда Маковей крылатыйСтрофу из псалма возгласил.Он стеснялся, что импровизирует. И всем говорил, что пишет.
Иуда меч плашмя не держит,А только к небу острием…Виктор Кривулин. Юродствующий Евгений Вензель, уличный Меркуцио.
Мой отец – еврей из Минска.Мать пошла в свою родню.Право, было б больше смыслаВылить сперму в простыню.Но пошло… и я родился.Непонятно, кто с лица.Я, как русский, рано спился.Как еврей, не до конца.Гена Трифонов и Петя Брандт.
Если Мало-Садовая некоторое наследие обэриутства, «Сайгон» – более классическая форма. Здесь мало алогизма и парадокса. Здесь больше ортодоксальности, возведенной в куб. Иными словами, в понимании конструкции стиха.
Это почему-то считают новаторством. А это всего лишь хорошо понятое старое. С новым настроением. Это почему-то считают смелостью. А это просто честная работа.
Пропадала, как всегда, свобода. А здесь жили сами по себе. Им не нужно было печататься. Им важно было не порвать с духовным прошлым.
И все же ниточка вела к обэриутам. Было когда-то такое Объединение Реального искусства. В бывшем институте Истории Искусств, основанном графом Зубовым… в момент прихода большевиков к власти. Граф даже дом свой отдал под это дело. Там преподавал Ю. Тынянов, учились В. Каверин, Е.Г. Эткинд, Шор, переводчик Левинтон. Отсюда вышли Хармс, Введенский, Заболоцкий, Олейников.