Цецилия

Дюма-отец Александр

Молодой человек взял паспорт из рук муниципального чиновника и вышел.

— Теперь, милостивый государь, — сказала баронесса, — позвольте нам в свою очередь узнать ваше имя, чтобы мы могли сохранить его в памяти и молить Бога за нашего спасителя.

— Ах! Баронесса, — отвечал муниципальный чиновник, — к моему и, может быть, вашему счастью, мое имя очень негромко и неизвестно. Я, как уже сказал вам, был управителем герцогини де Лорд, которая женила меня на англичанке, оканчивавшей воспитание ее дочери. Моя жена

сопровождает ее в эмиграции вместе с моим сыном, которому шесть лет. Теперь он в Англии, в Лондоне, и если, как я полагаю, вы отправляетесь в Лондон…

— Да, сударь, — отвечала баронесса.

— Я могу сообщить вам адрес герцогини, которая, впрочем, все еще состоит при Ее Королевском Высочестве графине д'Аршуа.

— Где же она живет? — спросила баронесса.

— На Риджент-стрит, № 14.

— Благодарю, я никогда не забуду этого, и если вы желаете что-нибудь передать герцогине…

— Вы ей скажете, что я имел счастье несколько услужить вам, что до сих пор патриотизм мой спасает меня от всякого зла, но что, не доверяя ему, я поспешу явиться к ней, как только успею совершенно спасти ее состояние.

— О! Я не забуду ни одного из ваших слов. Но вы еще не сказали мне вашего имени.

— Вы его узнаете из моей подписи на паспорте. Желаю, чтобы оно покровительствовало вам и без моего присутствия.

В эту минуту вошел писец с новым паспортом; мэр оставил у себя старый.

— Садитесь и пишите, — сказал чиновник молодому человеку.

Тот сел и, дойдя до имен, поднял голову, ожидая, чтобы ему диктовали.

— Как имя твоего мужа, гражданка, — спросил чиновник, — и сколько ему лет?

— Его зовут Пьер Дюран, ему тридцать шесть лет.

— Хорошо, а твоя мать?

— Жервеза Арну, ей сорок пять лет.

— А ты?

— Катрин Пайо, двадцати пяти лет.

— А твоя дочь?

— Цецилия.

— Сколько ей лет?

— Четыре года.

— Хорошо, — сказал офицер, — сколько ты заплатил, Жозеф?

— Сорок су, — отвечал писец.

Маркиза вынула из кармана двойной луидор.

— Маменька! Маменька! — прошептала баронесса, удерживая ее руку, и, вынув монету в тридцать су и десять су медью, отдала их писцу, который поклонился и вышел.

В это время муниципальный чиновник подписывал паспорт и, окончив, подал баронессе драгоценную бумагу, говоря:

— Теперь вы можете продолжать ваш путь. Надеюсь, что он кончится счастливо.

— Услуга, которую вы нам оказываете, может быть оплачена только вечной благодарностью, и она перейдет из сердца моей матери и моего в сердце моей дочери, когда она будет в состоянии понять, что такое благодарность.

Маркиза с достоинством поклонилась муниципальному чиновнику, а маленькая Цецилия послала ручкой поцелуй.

Потом все трое влезли в одноколку. Пьер Дюран занял прежнее место на оглобле и, удостоверясь, что женщины

и дитя помещены удобно, стегнул лошадь, которая пустилась рысцой.

— Как имя этого благородного человека? — спросила несколько минут спустя маркиза у своей дочери.

— Луи Дюваль, — отвечала баронесса, первым движением которой было отыскать на паспорте имя их спасителя.

— Луи Дюваль, — повторила маркиза, — видно, эти простолюдины не все якобинцы и убийцы.

При последнем слове маркизы по щекам баронессы скатились две крупные слезы.

Маленькая Цецилия осушила их поцелуями.

III. И королевы плачут как простые женщины

Скажем несколько слов об этих двух женщинах и ребенке, спасшихся, благодаря благородству муниципального чиновника, от большой опасности.

Старшая из двух женщин была маркиза де ла Рош-Берто, урожденная де Шемилье; и по рождению и по связям она принадлежала к числу знатнейших дам Франции.

Младшая была ее дочь, баронесса Марсильи; внучка маркизы, Цецилия, — героиня нашего рассказа; барон Марсильи, отец Цецилии, муж младшей из двух женщин, восемь лет служил офицером в гвардии.

Баронесса пять лет была статс-дамой королевы. Оба остались верны королевской фамилии. Барон, подобно многим из своих товарищей, мог выехать за границу, но он считал долгом остаться при короле и, умирая за него, умереть при нем. Баронесса ничего не думала и осталась с супругом, которого обожала, и с королевой, которую чтила.

Решившись бежать, король и королева возвратили свободу барону и баронессе де Марсильи, и те удалились в свой отель, где начали приготовления к отъезду из Франции, чтобы догнать своего государя, как узнали, что Их Величества были задержаны в Варенне и привезены обратно в Париж; немедленно отправились они в Тюильри, к своим прежним местам, и первые встретили короля и королеву, когда те вышли из экипажа.

В то время подобное доказательство приверженности не могло остаться вовсе незамеченным. 20 июня приготовляло 10 августа, а 10 августа должно было предуготовить 21 января.

Париж представлял странное зрелище: казалось, прохожие шли не по своим делам, а туда, куда влекли их страсти; вместо зевак, отличавшихся беззаботностью, повсюду встречались люди, по-видимому, укрывавшиеся от гонений или искавшие случая к мести; каждый новый день приносил известие о новом убийстве — то убивали какого-нибудь прокурора под предлогом, что он эмиссар Лафайета, то в Тюильрийском бассейне топили какого-нибудь старого гвардейца на глазах сотни гуляющих, бессмысленно смеявшихся при этом отвратительном зрелище; нынче при криках черни вешали на фонаре священника, на другой день рубили Дюваля Эспрмениля на террасе; и все эти убийства, вся резня торжественно назывались судом народа.