Шрифт:
Не спрашивай меня про любовь. Боюсь, ответ тебе не понравится. Все, что о ней нужно знать – сцены порнофильма. Весь ее смысл – зачатье еще одного существа, обреченного на полвека страдании. Что ни говори, любовь всего лишь первородный грех. Добропорядочное название животной страсти. Гнусная процедура пошивки простенькой одежки сомневающемуся ангелу. Типа бородатый Биг Босс на облаке говорит своему офисному планктону: «Это кто тут у нас хотел повышения зарплаты? Кому не нравятся условия работы? Тебе, светоносный? Ну-ка снизойди-ка на район! Глянь как другие живут! Убедись, в моем офисе не так-то и плохо. Ага, вот и Адамчик Евку обрюхатил. Как
– Пап, я в туалет хочу.
– Сильно хочешь? Не потерпишь?
Я вообще не хотела в туалет. Просто, скучно. Телефон забрали на входе. Заняться нечем. От слова совсем. Сиди и пялься на белые стены. На привинченные к полу стулья. На стол с перегородкой. На образцы дурацких форм, заявлений, жалоб. На еще трех посетителей. Сидят уткнувшись в бумаги. Делают вид что их здесь нет. На кислое выражение лица за плотным стеклом с надписью «Дежурный»
– Нет! – заныла я. – Сильно хочу.
– Сейчас, погоди.
Папа подошел к стеклу. Кислое выражение дежурного, на секунду, сменилось любопытством. Должно быть у босса небесной канцелярии было такое же, когда кто-то из ангелов посмел заикнуться о повышении зарплаты.
– Не положено, – ответил металлический голос репродуктора.
Поникши, папа вернулся на место.
– Велено терпеть, – сказал он и вздохнул.
– Сколько терпеть? – я понимала, вопрос не по адресу, но надо же о чем-то поговорить.
– Не знаю, доцик, – папа еще раз вздохнул. Он не любил государственных учреждений. Поход в поликлинику, паспортный стол, банк, не говоря про ЖЭК, вызывали в нем истерику. Даже почта. За посылками из «Алика» ходила я или мама. – Чего это нас сюда позвали?
– Ой! Который раз повторяю, не знаю. Я ничего не творила, никому ни хамила, по интернету не шастала.
– Может кто из одноклассников, с твоего телефона …
– Паааап! – как же он меня достал. – Никому я свой телефон не давала!
– А может когда домашку делала? – он аж просиял от тупой догадки. – По химии, там, или по физике. Дала запрос и даже не поняла.
– Нееет, – протянула я, закатывая глаза. – Слово «Бомба» в поисковике не писала. Вообще нигде не писала. И «Гил» не писала, и на марши не ходила. Оставь меня в покое.
Я отвернулась, не в силах больше слушать его бред. Он опять вздохнул.
– Ну так в чем же дело? Ладно бы полиция. А так эти …
Словно подслушав его вопрос, лязгнул электронный замок. Открылась серая бронированная дверь. В комнату вошла женщина. Присутствующие напряглись, как участники лотереи перед оглашением победителя.
– Кроитори! – объявила она, строгим властным голосом.
Папа подскочил:
– Это мы! Мы – Кроитору!
Взгляд женщины приобрел натренированный оттенок холодной доброты. За долгие годы службы, ее уверенное высокомерие четко на это указывало, дамочка накопила целую обойму взглядов, на любой подходящий случай. Она, к разочарованию, а может и к радости, остальных посетителей, шагнула к нам. Лет ей было не меньше сорока. Профессиональный макияж прятал
– Мария Кроитору?! – спросила она, преувеличивая заботливые нотки. – А вы, должно быть, ее отец, Ярослав Михайлович.
– Да, да, – закивал папа. – Именно так. Можно …
– Я вам все объясню. Не волнуйтесь. Присядьте.
Папа послушно плюхнулся на лавку.
– Следователь опросит вашу дочь. Не допросит, а опросит. То-есть просто побеседует. Мы могли бы сами приехать к вам, но времени абсолютно нет. Много работы.
– Да, да мы понимаем, – засуетился отец. – Служба.
Женщина изобразила нечто похожее на улыбку.
– Ну что, Мария, идем? Не переживай, мы не кусаемся.
«Только попробуйте» – хотела я ответить, но вовремя сдержалась. Мы с папой поднялись со стульев.
– Нет, нет, – заговорила фсб-шница. На этот раз в ее голосе прорезались властные нотки. – Вы здесь посидите, – она обращалась к отцу.
– Но, – папа от переживания начал заикаться, – Маша несовершеннолетняя и по …
– Вы думайте мы не знаем? – добродушие в голосе смешалось с чуть заметным издевательством. – Мы знаем. По закону, на следственных мероприятиях с участием несовершеннолетних должен присутствовать опекун. Или социальный работник по работе с детьми. Он, вернее она, уже ожидает. А вы, вы только помешаете. Ждите здесь.
Папа набрал в грудь воздуха. Мне показалось, он сейчас взорвется. От возмущения. Его единственную дочь забирают непонятно куда, а он должен просто ждать? Нет, никогда! Я вспомнила рассказ мамы, про то, как папа чуть не разнес аптеку, когда ему отказались продать для меня антибиотики без рецепта. Всегда робкий и нерешительный, он закипал если дело касалось его дочки, то есть меня.
– Ждите здесь, Ярослав Михайлович, – повторила женщина. Из голоса исчез любой намек на любезность. Остались лишь властность и дикий напор. – Не усложняйте себе жизнь.
Папа выдохнул. Взгляд фсб-шницы смешал с помоями все его чувства, всего его целиком. Я даже почувствовала запах нечистот.
– Пап, – вступилась я сама того не ожидая, – все ок. Ничего со мной не случится. Не переживай.
И конечно же, как всегда, получилось только хуже. Реплика подзадорила его. Он снова набрал воздух и выпалил:
– Я имею права …
– А мы имеем право, – перебила его женщина, чеканя каждое слово, – сообщить в школу, вам и вашей жене по месту работы, в службу опеки о подозрении в ненадлежащем уходе за несовершеннолетним. К нашей организации обычно прислушиваются.
Папа умоляюще посмотрел на меня. Казалось, еще немного и он разрыдается. Мне стало его жалко. Какой же он у меня ребенок!
– Правда, пап. Все в порядке, – голос мой прозвучал бодро, и эта бодрость передалась отцу.
– Я тут, доцик. Если что … , – он покосился на фсб-шницу. В глазах женщины мелькнуло любопытство. Совсем такое-же как несколькими минутами раньше у дежурного за стеклом. Папа замолчал, недоговорив.
– За мной, – приказала баба. От притворной доброты ничего не осталось.