Цех
Шрифт:
За бронированной дверью, защищающей власти от народа, оказался узкий коридор. Слева и справа я увидела несколько дверей. Мы вошли во вторую. Внутри было как в американских детективах. Широкий стол, два, друг на против друга, стула. Серые стены и огромное зеркало, за которым, должно быть, сидел «тайный» наблюдатель. Мне стало смешно. Креатива наших спец служб хватило лишь на копирование. Если бы не американцы со своим кино, сидела бы я на деревянном табурете с упертым в лицо светом от настольного прожектора. Женщина вышла и захлопнула за собой дверь.
Небрежно швырнул бумажную папку на стол. Смерил меня укоризненным взглядом и приказал:
– Рассказывай!
Я оторопела. Что рассказывать? Чего ему от меня надо? А! Он думает, я сейчас растеряюсь и … и что?
– Вы кто? – спросила я с вызовом. Единственное в чем я уверенна в этой жизни, с нахалами надо по-хамски. Да и вообще лучше сначала нахамить а потом … потом посмотрим.
Качек наклонился и выпалил мне в лицо:
– Вопросы здесь задаю я!
Из его пасти несло немытыми зубами, табаком и больным желудком. Если этот тип решил меня запугать, то не на ту нарвался.
– Так задавай. И не дыши на меня, воняет как от дворняги.
Он оскалился, но отошел. Обошел меня, и не спеша уселся напротив.
– Имя, фамилия, год рожд …
– Не знаю, не помню, забыла.
– Так, – крепыш, сдерживая злобу, хмыкнул. – Даю последний шанс. Имя, фамил …
– Не помню, забыла …
Широкая ладонь следователя громко хлопнула об столешницу. Перегнувшись через стол, он заорал:
– Дуру включила! Думаешь мы тут в игрушки играемся?! Нет! Тут все серьезно! Хочешь в камеру?! Устрою к уголовничкам! По блату.
Зря он на меня кричал. Товарищ не подозревал, что беседует с чемпионкой мира по выведению из себя. Причем этот титул единогласно присвоили мне завуч Светлана Ивановна, директриса Анна Борисовна, мама, бабушка и соседка напротив. А это, скажу я вам, авторитетный состав. Ничего, господин следователь, кричите. Еще пять минут беседы и вас увезут с инсультом.
– Сколько? – тихо спросила я.
Качок на секунду растерялся. В глазах блеснуло, наверно по привычке. Где-то в мозгу брякнул колокольчик кассового аппарата. Решил, я ему взятку собралась предлагать.
– Сколько чего? – спросил он.
– Сколько уголовников в камере?
– В смысле?
– Нда, – протянула я разочарованно, откидываясь на спинку стула. – А можно вопросы будет задавать кто-то поумнее? Или у вас здесь все такие?
Его лицо побагровело. Вот так-то. Это конечно же мой не самый блистательный закидон, но получилось. Сейчас этот придурок продолжит орать, запугивать. Возможно, закроет меня, в воспитательных целях. Или даже ударит. Ну и пусть. Хоть какое-то разнообразие. Но следователь удивил. Он сел. Потянулся за папкой. Открыл. Достал из
– Как-то мы неправильно начали.
Вот так! Я улыбнулась. Так с вами, с хамами! Знай наших! Хорошо хоть не уперся как баран, признал неправоту. Значит не законченный дурак. Можно и поговорить.
– Итак, – он глянул исподлобья. Лицо его передернулось. Моя улыбочка ему явно не понравилась, – я следователь управления ФСБ, старший лейтенант Никифорчук Игорь Анатольевич. У меня к вам несколько вопросов. Для протокола начнем с фамилии, имени и отчества.
– А как же социальный работник. Я несовершеннолетняя.
– Да. Вы имеете право требовать присутствие социального работника. Но она сейчас на другом допросе. Хотите подождать? Может два часа, может три.
Нет, нет. Торчать мне здесь совершенно не хотелось. Но и уступать этому хмырю нельзя. Я поерзала на стуле, делая вид, что устраиваюсь поудобнее.
– Хорошо, – он вернул ручку в карман. – Не хочешь ни по-хорошему, ни по-плохому. Я же для тебя, дура, стараюсь. Послушай что с тобой будет.
Он встал. Сделал пару небрежных шагов и оперся об стену, рядом с зеркалом.
– Твой дружок, Ромка Харченко, террорист. Знала ты об этом, или не знала, неважно. Пойдешь как соучастница.
Наверно, в этом месте, я должна была схватиться за сердце. Скривить губы и захныкать. Затем бросится к нему в ноги и умолять не губить. Должно быть так, уж лет сто, в этих стенах поступали многие, если не все. И сейчас так сделает любой. Любой, кого заботит будущее. Мне же будущее не интересно. Я знаю, с каждым годом наше болото становится скучнее и скучнее.
– Тебе дадут лет двадцать колонии. А там, поверь мне на слово, никакой романтики. Днем за швейной машиной спину гнуть, а ночью, до хруста в челюсти, вылизывать вонючие щелки сокамерниц.
– А откуда знаешь что вонючие? – не выдержала я. Мне ужасно хотелось чтобы этот недоумок снова начал орать. Но он держал себя в руках.
– Ну да, – хмыкнул он, – по наивности думаешь это не большая цена за борьбу с режимом. В конце концов лесбы тоже люди.
– А кто сказал что я с кем-то борюсь? Это скучно.
– Такие как ты еще до суда ломаются. Тебе кажется это игрушки. Нет, игрушки закончились. Знаешь, что твой Рома собрался прийти с ружьем в университет и пострелять своих …
– Рома?! – я расхохоталось. – Рома Хорёк и ружье? Что-то путайте, товарищ следователь.
Тут я на себя разозлилась. Еще минуту назад я поклялась себе игнорить этого солдафона, теперь же мило с ним беседую. Фу, Маша, ты такая мягко характерная!
– Ты еще не поняла куда попала? – голос его стал строгим. – Наша организация никогда и ничего не путает. Мы давно за ним следим. За его контактами, за публикациями. Хочешь сказать ты не знала что он купил ружье?
Я молчала. И меня не заботило то, что молчание может быть неверно истолковано. Я понятие не имела о ружье. Но говорить с качком я больше не хотела.