Цель – Перл-Харбор
Шрифт:
Торопов потер щеки руками.
– Не дергайтесь, любезный, – холодно процедил Нойманн, вставая из-за столика. – Салфеткой лицо вытрите – размазали грязь по всей роже… Быстро.
Торопов схватил салфетку, провел ею по лицу.
Краузе встал, держа руку в боковом кармане пиджака.
Нойманн подхватил Торопова под левый локоть, стащил со стула.
Сейчас выстрелят, подумал Торопов. И не в Нойманна, а в меня. На кой черт им Нойманн, я гораздо важнее. Если шарахнут из винтовки, то пробьют и Нойманна, и меня. Пробьют ведь? Или из «маузера». Или из артиллерийской
Ноги стали ватными, еле передвигались.
– Живее, – тихо сказал Нойманн. – Еще тебе в обморок грохнуться не хватало.
До машины они добрались без происшествий. Торопов с Нойманном сели на заднее сиденье, Краузе – на переднее.
Пауль, отложив «шмайссер» в сторону, оглянулся на штурмбаннфюрера.
– Наверное, в сторожку, – подумав, сказал Нойманн.
– Как скажете, – пожал плечами Пауль и тронул машину с места.
4 августа 1941 года, Харьков
– Лейтенант Сухарев, к начальнику госпиталя!
Сухарев отодвинул тарелку с недоеденной кашей, торопливо выпил компот и встал из-за стола.
Кормили в госпитале неплохо, но аппетита у лейтенанта Сухарева не было. И дело вовсе не в последствиях ранения. И даже контузия здесь была ни при чем. Ну, почти ни при чем. Швы с раны сняли, ребра уже тоже почти не беспокоили. Голова иногда кружилась, но Сухарев об этом никому не говорил. Все нормально, рапортовал он при осмотре, но никак не мог с закрытыми глазами с первого раза попасть указательным пальцем себе в кончик носа в кабинете невропатолога. И раскачивало лейтенанта, как только он закрывал глаза по требованию врача.
Но дело было не в этом.
Врачи говорили, что все идет к поправке, еще месяцок – и все, можно на фронт. Ну, или куда там, добавляли врачи, спохватившись, что лейтенант Сухарев – уполномоченный особого отдела, да еще в авиации, так что фронт, непосредственно линия окопов ему вроде как и не угрожает…
И на это можно было наплевать, в самом деле. Не называют за глаза Товарищем Уполномоченным – и ладно. Плохо Сухареву было совсем по другому поводу.
С капитаном Костенко они попали в одну палату, Сухарев так попросил. Врач, решив поначалу, что друзья они с капитаном, не возражал. А потом не стал переводить в другую палату. Зачем связываться с особистом, особенно контуженным?
Как Сухарев и обещал старшему лейтенанту Зимянину, чуть окрепнув, он отправился к начальнику госпиталя и потребовал, чтобы ему разрешили поговорить с кем-нибудь из особого отдела.
Начальник госпиталя не возражал, и к вечеру Сухарев уже изложил свою историю капитану Тарасову. Тарасов внимательно выслушал, почти не задавая вопросов, потом задумался, разглядывая Сухарева.
– То есть улетел на аэроплане за женой и детьми в тыл врага, а потом вернулся? – спросил капитан Тарасов, немного помолчав.
– Да.
– И в чем здесь криминал? Самолет повредил?
– Погиб его стрелок-радист…
– Стрелок-радист… – повторил за Сухаревым капитан. – Не перебежал, не дезертировал, а погиб?
– Костенко
– Но тебе кажется, что…
– Младший сержант Майский на самом деле… – Сухарев потер лоб, голова болела, и таблетки с порошками почти не помогали. – Он на самом деле – сын члена троцкистской подпольной организации, поэтому…
– Понятно, – кивнул Тарасов. – Полагаешь – чуждый элемент?
– Не знаю… – Сухарев сжал виски руками, еле слышно застонал.
– Ты знаешь что, – сказал Тарасов. – Ты пойди в палату и ляг, поспи. Я знаю, как оно после контузии… Сам в двадцатом…
– Но Костенко…
– Я разберусь, – пообещал Тарасов. – Поговорю с этим… как его бишь…
– Со старшим лейтенантом Зимяниным. – Сухарев встал со стула, покачнулся и торопливо схватился за спинку стула. – Только имейте в виду, Зимянин – штурман из экипажа Костенко, они друзья, и будет старлей выгораживать…
– Конечно, будет. – Тарасов потер подбородок. – На то он и экипаж… Тебе помочь добраться до палаты?
– Я сам. Когда вы примете решение по Костенко?
– Вовремя, – ответил Тарасов.
Через неделю Зимянина выписали.
Он зашел попрощаться с Костенко, глянул на Сухарева и, еле заметно дернув головой, вызвал того в коридор.
– Ты доложил? – спросил Зимянин в коридоре.
– Да, конечно. – Сухарев твердо смотрел в глаза старшего лейтенанта.
– Значит, слушай. – Зимянин оглянулся по сторонам и понизил голос. – Похоже, сейчас о Юрке Костенко знаем только мы с тобой. Ну, и он.
– Это как?
– А это так. Тарасов связывался с нашей дивизией… попытался связаться, только ничего у него не вышло. Дивизия, в общем, есть, а вот особого отдела, считай, нет. Попали под танки. Может, еще кто-то и выберется из окружения, но…
– А полк? Наш полк?
– Пока найти не удалось. Железнодорожную станцию разбомбили… Комполка погиб. Бумаг по поводу того полета нет. Только твой тутошний рапорт.
– И что? – спросил Сухарев.
– Сам не понимаешь? – Лицо Зимянина, все еще в синяках и царапинах, исказилось, превратилось в какую-то жуткую маску. – Дурак, что ли? Только от тебя зависит – калечить Костенко жизнь или нет…
– Я написал рапорт и говорил с капитаном Тарасовым. – Сухарев прислонился спиной к стене.
– Я тоже говорил с капитаном Тарасовым, – сказал Зимянин. – И он не видит причин, чтобы…
– Капитан Костенко совершил преступление, – тихо сказал Сухарев. – И я…
– Ты… ты подумай, – попросил Зимянин. – Просто подумай. Что тебе дает этот рапорт? Ты мстишь Юрке за что-то? Мстишь? Думаешь, мне Лешку Майского не жалко? Капитан, думаешь, не вспоминает об этом каждый день? Но ведь Лешка сам выбрал. Сам! И не был он предателем… Сам подумай. Какой он предатель? И зачем Костенко врать? Юрка ведь все рассказал сам. Мог ведь соврать, что лично предал стрелка земле. Похоронил. Полагаешь, жена бы не подтвердила? Подтвердила бы, будь спокоен. Но Юрка все рассказал как было… Он никогда не врал, не пытался себя выгородить…