Цель – Перл-Харбор
Шрифт:
– Вот пусть и не выгораживает. Пусть примет наказание за то, что совершил. И…
Зимянин сгреб особиста за лацканы пижамы, тряхнул.
– Его не жалко – о детях подумай. Что с ними будет, если Юрку… если будет суд?
Сухарев попытался высвободиться, но Зимянин держал крепко.
– Ничего не будет, – сказал лейтенант. – Дети за отцов не отвечают.
– Да? – лицо Зимянина снова исказилось. – Точно уверен? А жена? Это ведь из-за нее погиб Майский. Так ведь?
Сухарев смотрел в глаза старшего лейтенанта не отрываясь.
– Их
– Я не могу никого жалеть, товарищ старший лейтенант. Я должен проследить за тем, чтобы виновный был наказан. И я…
– Да пошел ты!.. – Зимянин оттолкнул Сухарева, тот ударился затылком о стену, но на ногах устоял. – Будь ты… Только имей в виду, я сказал, что ты имеешь старые счеты с капитаном. Вот Тарасову и сказал. Сказал, что Юрка поймал тебя пьяного. И еще сказал, что ты уцелел в той засаде, потому что сбежал, бросил своих товарищей! Понял? Ты меня понял?
– Понял… – прошептал Сухарев. – Я вас понял, товарищ старший лейтенант. Только…
– Что только?
– Вы же сами сказали, что капитан Костенко не врет, не умеет врать и не любит. Так?
– Ну?..
– Вот он и подтвердит, что ничего такого не было… – Сухарев заставил себя улыбнуться, приказал губам изобразить улыбку.
– Будь ты проклят! – сказал Зимянин и ушел.
А Сухарев на следующий день пошел к Тарасову.
Ни хрена ему Зимянин не сказал, ясное дело, пытался запугать Сухарева. Но Тарасов и сам, как оказалось, не особо рвался арестовывать Костенко. Было Тарасову на вид лет сорок с лишним, уже давно полагалось ему ходить в майорах, а то и в подполковниках…
Значит, повидал капитан разного-всякого и в своих суждениях о людях исходил из житейских реалий, а потом уж из понятий законности и даже пролетарской принципиальности.
– Понимаешь, лейтенант, – голос Тарасова был тих и настойчив, – у меня нет оснований тебе не верить, но… все упирается в твое видение проблемы, а это, понимаешь, лирика… Был бы Костенко предателем – не вернулся бы. Был бы шпионом – не стал бы так подставляться. Самолет угнал – плохо, но ведь вернул?
– Погиб человек…
– А ты думаешь, этот человек сейчас тебя бы поддержал? – Тарасов наклонился через стол к Сухареву. – Этот младший сержант, который ради своего командира жизни не пожалел, – он бы сейчас за тебя был? Или за Зимянина? Как думаешь? Станешь утверждать, что этот Майский – предатель? То есть и ты и весь особый отдел проморгали предателя?
– Если в этом есть и моя вина, то я готов…
– Всегда готов. – Тарасов откинулся на спинку стула. – Так ты из этих, из пионеров…
– Я – за справедливость. И за то, чтобы не было исключений ни для кого. Я не прав?
Тарасов вздохнул.
– Я напишу рапорт выше, – сказал Сухарев, глядя на крышку стола.
– Пиши. – Тарасов достал папиросу из портсигара, закурил. – Все пиши. Вот контузию свою вылечи – и пиши.
– При чем здесь контузия?
– Ничего. – Тарасов рукой отогнал папиросный
Тарасов указательным пальцем левой руки постучал себя по виску.
– Я не сумасшедший.
– А это как комиссия скажет.
Сухарев встал и не прощаясь вышел из кабинета.
Рапорт он все-таки написал. И стал ждать результатов.
Его больше никто не пытался уговаривать, сам Костенко вел себя так, будто ничего не случилось – здоровался утром, отвечал на вопросы, пару раз пытался угостить фруктами, которые принесла ему жена.
Семья Костенко осталась в Харькове, снимали угол неподалеку от госпиталя и часто приходили навестить. Ни капитан, ни его жена не пытались ни уговорить, ни разжалобить. Но легче Сухареву от этого не было. Когда сын Костенко, взобравшись на табурет, читал раненым стихи, Сухарев выходил из палаты. Столкнувшись во дворе госпиталя с капитаном Тарасовым, молча проходил мимо, благо пижама позволяла не приветствовать старшего по званию. А старший по званию проходил мимо Сухарева, будто мимо совершенно незнакомого человека.
И ладно, упрямо повторял Сухарев. Как угодно. Нужно вылечиться, получить справку о том, что здоров, что проклятая контузия не превратила его в сумасшедшего, а потом… А еще может быть, что Зимянин соврал и особый отдел дивизии не погиб… И что командир полка не погиб.
Дождаться комиссии, приказал себе Сухарев. И ждал, честно выполняя все предписания врачей.
И вот, кажется, дождался.
Сухарев вышел из столовой, перед дверью кабинета начальника госпиталя одернул пижаму, понимая, что все равно имеет в ней вид жалкий и болезненный. И ведь что обидно – голова почти не болела, головокружение ушло… почти ушло.
Сухарев постучал в дверь.
– Войдите! – прозвучало из-за нее.
Голос не начальника. У того – низкий бас, похожий на звук корабельной сирены. А тут – баритон. Звучный, почти концертный. Сухарев до войны любил ходить на концерты. И даже два раза был в оперном театре.
– Разрешите? – спросил Сухарев, остановившись на пороге кабинета.
Точно, не начальник госпиталя. Вместо военврача первого ранга за столом сидел пехотный старший лейтенант. Обветренное лицо, черные брови, легкий шрам от левого глаза тянулся к виску.
– Лейтенант Сухарев прибыл…
– Проходи, Сухарев, – сказал старший лейтенант и указал на стул перед столом. – Присаживайся. Куришь?
– Нет, – сказал Сухарев, опускаясь на край скрипучего стула.
– И правильно, – улыбнулся старший лейтенант. – Я тоже брошу. Значит, лейтенант Степан Ильич Сухарев…
Стол перед старшим лейтенантом был пуст, ни папки с личным делом, ни каких-либо бумаг – чисто. Значит, предстоит беседа по душам, понял Сухарев. А эмблема в петлицах – ерунда. Эмблема может быть какой угодно. Он и сам недавно носил в петлицах «крылышки». А перед этим был пограничником.