Цемент
Шрифт:
А вагонетка с телом убитого парня, веселого гармониста, спускалась вниз, в толпы людей, и все с обнаженными головами встречали и провожали этот катафалк молча, с печальными и строгими лицами.
X. ВНУТРЕННИЕ ПРОСЛОЙКИ
1. Тихие минуты
Из заводской столовой Даша и Глеб вышли на шоссе и свернули в кусты, опутанные космами дикого винограда и гирляндами неумирающей зелени плюща. И только что нырнули они молодую поросль дубков и грабов, по-весеннему
— Товарищи, я провожу вас немножко. Хочется отдохнуть вместе с вами… в тишине…
Даша подхватила Полю под локоть.
— Ты у нас, товарищ Мехова, не бывала ни разу. Пойдем-ка к нам в гости. Правда, встречаемся мы на работе каждый день и как будто пригляделись друг к другу, но, какие мы дома и что у нас на душе — никому невдомек.
Поля тряхнула кудрями и запуталась ими в лапчатой ветке Она засмеялась и отломила сучок, поглядела на него и понюхала.
— Как у вас хорошо здесь! Я давно не видела леса. Пахнет землей, древесным соком… Как это было давно! Будто в детстве. Здесь, в этих зарослях, чувствуешь себя глубже… прозрачнее… Там, в горах, не было грустно, а вот сейчас, от этого дубка и весеннего запаха, растрогалась… Возьму под руку твоего мужа Даша. Мы же — слабые женщины…
Она болтала, играла с ветками, смеялась, торопилась от волнения. Перебежала к Глебу, взяла его под руку и через Глеба посмотрела на Дашу.
— Ты не ревнуешь, Даша?
А Даша усмехнулась и тоже взглянула на Полю.
— Я не так уж слаба, чтобы ревновать…
Глеб почувствовал, как рука Поли прижала его руку к теплой груди.
Солнце уже догорало: оно тухло в ущербе за дальними хребтами, и небо было густое, синее, а над солнцем — огненное. Горы очень близко сползали с вершины застывшими потоками железа и меди. А вправо из-за отложья, по крутому ребру, желтой распаханной бороздой резался бремсберг.
Со дна ущелий вверх, по кратерным впадинам, плыли фиолетовые вечерние тени. А горящие полосы и пятна на ребрах и склонах еще жарко пылали и звенели камнями. И здесь, в сизых паутинных кустах, с дорожкой, заросшей травой, предвечерняя тишина дышала хмелем весенней земли и беременных почек.
Даша шла немного впереди и ломала черные ветки.
— Какой воздух хороший, товарищи… словно мед!.. Скоро все будет в зелени и в цветах.
— Ты хорошо сказала, Даша: мы — близки только в работе, а интимно — чужды друг другу. Это — одно из наших тяжелых противоречий. Мы ничего так не боимся, как своих чувств. Стоит только взглянуть каждому в глаза, и становится жутко: они металлические какие-то. Мы всегда под замком: днем запираем на ключ себя, а ночью — комнату.
Даша остановилась и с ласковой строгостью заметила:
— Люди подождут, милая Поля, а дело требует постоянного внимания. Не забывай, что работа-то наша связана и с опасностями и с жертвами… Сегодня ты и винтовку держала в руках, а не только лопату…
— Это ничего не доказывает, Даша… — загорячилась Поля, — ты упрощаешь вопрос. От отсутствия сердечных связей страдают многие, но не признаются, потому что боятся насмешки, неискренности и упреков в идеологической неустойчивости. А причем здесь идеологическая
Даша уходила все дальше от них и ломала кончики веток. Глеб дружески потрепал взъерошенные кудри Поли.
— Ты напрасно поешь ей свои серенады, товарищ Мехова. Её не проймешь. Я пел ей не такие песни и не так тревожил ее сердце… и все-таки оказывался битым.
Даша издали сверкнула зубами.
— Глеб похож на тебя, Поля: он любит сердцещипательные разговоры… и покопаться в чужой душе…
Солнце, мутное и красное, спускалось на далекие хребты, и они грызли его, как огненный блин. Город под горами четко разрезался прямыми улицами от набережной вверх и сползал домами в ущелье. Между пристанями и молами море переливалось перламутром. Корпуса и башни завода громоздились в глубоком молчании, как нетающие льдины.
— Я переживаю сейчас мучительные вопросы, товарищи. Новая экономическая политика… Мы вступаем в полосу тяжелых противоречий, но все делают вид, что их не замечают. Я все время в тревоге и жду чего-то страшного.
— Что с тобой, товарищ Мехова? — удивилась Даша, — С чего ты нервничаешь?.. Ну, а противоречия… ну, тяжелые… Очень хорошо: драться будем крепче… Зайдем-ка, я угощу тебя кипятком с сахарином.
Поля взглянула на Дашу испуганными глазами и быстро пошла по дорожке к пролому.
Даша долго смотрела ей вслед, и лицо ее вздрагивало от ласковой усмешки.
— Хорошая девка… умница… а с трещинкой…
— Вот что, Дашок… Пойдем-ка на гору — посидим малость… Не хочется домой…
— Ну что ж… пойдем… хоть я и устала, а тоже неохота в комнату… Вечер-то больно хороший…
Глеб растрогался. Даша взяла его за руку, кисть в кисть, и молча пошла рядом. Глеб чувствовал, что она встревожена. Он угадывал, что она боролась с собою: что-то хотела сказать ему — свое, задушевное, важное, но не могла решиться. И совсем неспроста она так охотно согласилась пойти на гору и неспроста отделалась и от Поли… Что бы это значило?..
Мимо палисадников и домиков они прошли, не проронив слова. Так же сосредоточенно взбирались они по ребрам пластов к площадке бассейна. Он поддерживал ее за плечи и прижимал к себе, и ей это нравилось. Бассейн был высоко над Уютной Колонией, и вода отсюда подавалась по магистрали вниз до рабочего поселка, а дальше распределялась по службам, по лабораториям, по цехам и корпусам.
Они обошли каменные отвалы и штольню с железной заржавленной дверью на замке. По ступенькам поднялись на широкую бетонную площадку. Она была ровная и колокольнозвонная.
Внизу под горой ступенились к трубам красные крыши казарм за ними — корпуса и вышки завода, а еще ниже — фиолетовый залив в спиралях зыби у берегов. За молами море плавилось спокойно и необъятно, выше труб и далеких хребтов.
От завода к Уютной Колонии группами и в одиночку шли рабочие. А по бурому отеку горы, далеко за стеною, бежала по узенькой бледной дорожке маленькая девочка и размахивала руками.
— Поля шагает… видишь?.. Странная она, эта Поля: то не согнешь ее, то вся дрожит, как лозинка. Боюсь я, чтоб с ней чего не случилось. Ты ей очень по душе пришелся… Уж не влюбилась ли?