Центр круга

Slav

— Не лезь, – бросил Том через плечо.

Антонин подергал висячий замок на решетке, только петли и слабые прямоугольные очертания выдавали в этом месте дверцу, облизнул пересохшие от волнения губы.

Том прикрикнул:

— Не лезь, я сказал!

— А что там?

— Нам туда нельзя… и не нужно.

Антонин насупился, как обиженный, но упрямый, ребенок.

— Почему нельзя?

Ответ последовал не сразу, Том без сил отвалился от двери, когда раздался благодатный щелчок механизма. Он шумно выдохнул и утер пот.

—

Это западное крыло, там младшие возрастные группы и женская часть комнат… Дверь помоги открыть: петли, как видно, тоже не смазывались.

Антонин с заметной неохотой отцепился от решетки. После немалых совместных усилий, пыхтения и скрипа петель, дверь удалось сдвинуть ровно настолько, чтобы мог втиснуться двенадцатилетний мальчишка.

Едва отдышались, Антонин вернулся к своему:

— И почему туда нельзя?

Том тяжело вздохнул: окружающие такие тугодумы.

— А почему лестница, что ведет к спальням девочек из гостиной Слизерина, заколдована? И орет каждый раз, когда на нее вступает мальчик?

— Правда? Я и не знал, – поразился Антонин, тут же сощурился шкодливо. – А ты почём знаешь? Сам, небось, проверял?

— Нет. Элджи подсылал, – соврал Том сходу, не стал уточнять, что услышал о лестнице от всезнающего О’Бэксли.

Однако Антонин на удивление поверил, даже кивнул с уважением к сообразительности друга. Закрывали дверь тоже вместе, Том настоял оставить небольшую щелку, чтобы смог выбраться самостоятельно. Вновь ослепли от непроглядной темноты, и Том вынул из кармана фонарик, высветились отсыревшие стены и ступени с зелеными островками плесени. Стали осторожно спускаться.

— Расскажи, – проскулил Антонин нарочито жалобно, – про западное крыло.

— Сейчас времени нет.

— А когда будет?

— Завтра.

— И завтра расскажешь?

— Расскажу, если заткнешься!

Антонин со шлепками залепил ладонями рот, выпучил глаза, как самая немая рыба на всем белом свете. Том только цокнул языком и воздел глаза к потолку в мокрых потеках.

Ступени закончились быстро, перед ними начинался длинный коридор с редкими ответвлениями. Антонин вдохнул полной грудью, с ликованием развел руки в стороны.

— Э–эх, родной запах сырости и гнили. Как в склепе, честное слово.

Том опасливо потянул носом.

— Да… пахнет как в Подземельях.

Том и впрямь почувствовал себя в родной стихии. Темнота и промозглость не пугали, как год назад, когда впервые спустился в Подземелья, наоборот, отныне такая обстановка казалась единственно возможной и правильной… для дома. Ни суеты, ни шума, ни раздражающего света… только вот пальцы на ногах давно не чувствуются, совсем закоченели.

Чего только не было в этих подвалах: от порченного садового инвентаря до коробок с религиозными листовками. Не было только книг и газет, сестра Агнесс не пережила бы зная, что хоть малое печатное издание киснет в сырости. Ежегодно осенью всем приютом подвалы вычищали,

убирали, даже мыли местами, но уже в следующую осень хлам, как битый, но верный, пес, возвращался. И порой, казалось, что увеличивался в размерах.

Том торопился, потому и не дал Антонину как следует насладиться осмотром котельной. Увел его в самое дальнее помещение, чтобы при непредвиденном случае, туда уж точно монахини заглянули в последний момент.

Всего несколько ступеней вниз и вокруг груды бесформенного хлама по углам. Антонин расчистил себе угол, забаррикадировал от посторонних глаз. Со стороны этот угол выглядел обычной свалкой парт и табуретов. Том наметанным глазом нашел в коробках порванные матрацы и полтора пледа, подушкой назначили вещевой мешок Антонина. Дело было сделано.

Едва собрался в обратный путь, как луч фонарика дрогнул и погас, Том помучил выключатель, но безрезультатно.

— Все, – выдохнул он обреченно.

— Что «все»?

— Батарейки сели. Назад на ощупь пойду.

— А что будет завтра? – спросил Антонин тоном малыша, который просит сказку на ночь.

— Ничего особенного. Посмотрим Офэнчестер, завтракать будем, как аристократы.

Живот Антонина отозвался голодным бурчанием.

— Скорей бы уж… Спокойной ночи, Том.

— И тебе.

***

Дверь из подвала вымотала последние нервы, кажется, на полу осталась дуговая борозда от его усилий. Том долго просидел вот так, прислонившись спиной к двери, выравнивая дыхание, сердце едва не выпрыгивало через горло. Если бы не потемки, то, пожалуй, разглядел бы черные мушки перед глазами.

Путь до спальни оказался на порядок дольше. Приходилось то и дело замирать за углом, выжидая тишину, или проскальзывать в ближайший учебный класс, подолгу ждать, пока монахини в коридоре наспорятся вволю.

Сестра Агнесс вновь безмятежно дремала на посту, Том ухмыльнулся одними губами. В комнату скользнул беззвучно, а пока пересекал ее, слышал только сопение мальчишек да свое же шлепанье.

Слева внезапно зажглась лампа, Том повернулся на свет, натолкнулся на проницательные глаза Симона.

— Не замечал за тобой прежде лунатизма.

Том чуть замешкался, подбирая слова, но Симон уже окинул его быстрым взглядом, отметил и листья в волосах, и порванные носки, и взор настороженный, как у лесного зверя.

— Нет, я все понимаю: аппетит у бездомных животных обостряется ночами… но уж не тебя ли они охотились?

Том разозлился на себя: вторую реплику без ответа оставил, усталость берет свое. Не смог сразу ответить, кратко и емко, и молчание непозволительно затянулось, теперь уж лучше совсем помалкивать. Мудрость не в словах, а в их созвучии.

Симон блекло улыбнулся, и лампа погасла, заговорил еле слышным шепотом:

— Если хочешь выспаться, то заснуть надо было часа два назад.

Том с трудом заставил ноги двигаться, шагнул к своей кровати.