Центурион
Шрифт:
— Кто б сомневался: на чьем примере рос?
Оба разулыбались; Катон почувствовал, что нервное напряжение вроде как слегка отпустило. Если бою быть, то нет отрадней ощущения, когда рядом бьется центурион Макрон. Катон вдруг застыл, щурясь через простор пустыни.
— Вон! — он подался к Макрону, чтобы тот видел направление, куда указывает его палец. Поначалу Макрон на горизонте ничего не различал. Моргнув для верности, он снова уставился.
— Ни зги не видно. Ты уверен?
— Ну еще бы, — раздраженно ответил Катон. — Ты глаза-то разуй.
На этот раз Макрон различил — точнее, заприметил — темное
— Как они тихо идут, — прошептал он. — Словно призраки.
От этой мысли по спине сквознул неуютный холодок. В самом деле, пустыня эта так щедро полита кровью, что по ней впору рыскать неупокоенным духам тех, кто здесь сгинул.
— Успокойся, — тихо одернул Катон. — Пока, как видишь, они очень даже живы. А вот что бесшумны, это да. Вопрос в том, какого Аида им здесь надо? И зачем они рыщут в потемках? Они не с караваном, это ясно. Так что может статься, настрой у них враждебный.
— Откуда такая уверенность?
— Мы здесь единственные римляне, и единственные друзья, которые у нас есть, отсиживаются сейчас в пальмирской цитадели. Кроме того, — Катона пробрала нелегкая догадка, — ощущение такое, будто они намеренно что-то выискивают — может статься, и нас. А это лишь усугубляет уверенность, что намерения у них не дружеские.
— Нас? С какой стати им искать нас? Они ведь не знают, что мы здесь. Во всяком случае, пока.
— Почему? Кто-нибудь в Халкиде с легкостью мог нас обскакать и поднять в их стане тревогу.
— Змеи Горгоны, а ведь ты прав. — Макрон стиснул в кулаке горсть песка. — Но если они нас ищут, — он поднял взгляд на Катона, — то почему не силами разведчиков?
Катон подумал.
— Может, они не думают, что мы продвинулись уже настолько далеко. Так это или нет, — Катон пихнул друга в бок, — но они близятся. Пора нам обратно к колонне.
Оба префекта стали согбенно перебираться вспять к своим когортам, следя за тем, чтобы песок не осыпался из-под ног и не выдавал их присутствия. Макрон тихо прокрался назад к своим легионерам, а Катон залег возле своего сигнифера, вынул меч и подтянул поближе щит. Оглянувшись по сторонам, он отметил: иллирийцы лежат к земле настолько впритирку, что в темноте, вполне вероятно, могут остаться незамеченными, если только всадники не проедут слишком близко или, чего доброго, случайно не наедут на кого-нибудь из укрывшихся римлян. Сердце в груди стучало молотом; волнение окатывало жаркой волной от вида, звучания и запахов холодной пустынной ночи. Секунду-другую ничего не происходило, но вот послышалось тихое и глухое, словно ватное, постукивание копыт, и на фоне едва освещенного горизонта показалось начало колонны всадников.
Один из ближних солдат что-то пробормотал, и Катон чутко дернул в его сторону головой, издав стиснутыми зубами что-то вроде «чш-ш-ш». «Узнаю кто — изобью завтра в кровь», — подумал он злобно. Хотя, понятно, до утра обоим надо еще дожить.
Теперь на слух различалось поскрипывание седел, тонкое позвякивание сбруи, всхрапы грызущих удила коней, близящихся к римлянам под углом. Катон отчаянно пытался определить их путь
— Дер-рьмо, — процедил он себе под нос и тут же адресовал это ругательство себе за то, что издал его пусть тихо, но вслух. Сжав губы, он до боли стиснул в руках меч и щит.
А конники все близились, густея живой чернотой; теперь уже ясно проглядывали отдельные шлемы, копья и щиты в походном положении сбоку. Слышались даже приглушенные обрывки разговоров, по мере того как всадники приближались к выжидающим римлянам.
Внезапно лошадь впереди колонны ржанула и вскинулась на дыбы, едва не сбросив седока. Тьму пронизал крик боли: лошадь наступила на римлянина.
— Все вперед, бить их насмерть! — проревел голос Макрона, на который из безмолвия пустыни, как из ниоткуда, взметнулся темный вал вооруженных людей и с оглушительным ревом прянул на всадников.
Глава 9
— Вторая Иллирийская, в бой! — вскакивая, крикнул во всю глотку Катон.
Вести бой в когорте никто не пытался. Иллирийцы просто перли всем скопом вперед на дрогнувших от неожиданности конников, помня приказ: не давать им опомниться. Какой-то момент ошеломленные внезапностью конники, оцепенев, сидели в седлах, в то время как римляне из чрева пустыни рвались к ним спереди и с фланга. Катон мельком оглянулся удостовериться, что сигнифер и солдаты бегут за ним, и сам набросился на ближайшего всадника. Тот находился так близко, что различалось его изумленно взирающее сверху лицо — темное, чернобородое. Вот он, гортанно крикнув на своем языке, схватил копье и вознес его для удара над плечом. Катон, подскочив, двинул всадника в бок щитом, одновременно вогнав меч в брюшину коню и вырвав его оттуда в фонтане жаркой крови, лоснисто-черном под ночным небом. Всадник, качнувшись, вылетел из седла: животное от раны утратило устойчивость.
— Лошади! — крикнул Катон. — Колите лошадей!
Вот ведь болван: надо было дать этот приказ раньше, еще при подготовке людей к бою. Если это парфяне или пальмирские повстанцы, сражаться пешими им будет куда сложней. Если же им удастся отбиться и затем пустить в ход свои луки, расклад будет уже иной. Кое-кто из ближних к Катону солдат понял указание и теперь пронзал лошадям мечами внутренности или подсекал жилы под коленями, отчего раненые животные с тревожным ржанием валились в пыль, столбящуюся вокруг неистовой схватки.
Держался Катон осмотрительно, то и дело сторожко поглядывая по сторонам, чтобы не сшибли и не затоптали. Ощутив ухом внезапную струю жаркого воздуха, он обернулся как раз в ту секунду, когда над правым плечом у него нависла конская голова. Всадник привставал в стременах, делая замах кривым мечом. Катон крутнулся, ободом щита дав снизу вверх по конской морде. В тот момент, как животное отпрянуло, клинок всадника просвистел у Катона над самой головой, шелестнув по плюмажу шлема. Центурион под углом ткнул мечом вверх, сквозь ниспадающие одежды, и вбок; чувствовалось, как клинок, чиркнув о ребро, легко скользнул в легкое и дальше в сердце. Человек со стоном опрокинулся, выпустив из пальцев поводья, а лошадь шарахнулась крупом в смертную толчею других коней и их седоков.