Центурион
Шрифт:
— А ну, назад! — орал им Макрон. — Назад, я сказал! Не то жилы ваши на шнурки пущу!
Довольно скоро солдаты прекратили погоню и с пристыженными улыбками возвратились в свои ряды, где их ехидным улюлюканьем встречали товарищи.
— Ну, хватит, — одернул весельчаков Макрон. — Теперь сомкнуться и налево. Вон туда.
Макрон поднял меч и указал в сторону стрельчатой арки входа на базарную площадь. Колонна быстро выровняла ряды и двинулась проходом меж торговыми рядами — широким, видимо для повозок. Некоторое время Макрон, тяжело переводя дух, стоял сбоку, оглядывая проходящих. Полосу проезда освещали уже тускнеющие звезды и ущербный полумесяц — свет
— Видимо, отвлекающая вылазка, — послышалось над ухом.
Макрон, вздрогнув, обернулся и увидел у себя за плечом Балта.
— Как ты неслышно, пес тебя возьми, — выдохнул облегченно Макрон. — Хорошо, что ты на нашей стороне.
— Это пока, — поглядел зеркально-черными глазами Балт. — Во всяком случае, пока не усмирим Артакса, а парфяне не оставят мой народ в покое.
— А потом?
— Потом? — Балт тонко улыбнулся. — Потом посмотрим.
— Ну и ладно, — кивнул Макрон. — Пока все как есть. Кстати, насчет…
Его внимание отвлекли внезапные крики где-то впереди; повернувшись, на той стороне площади он разглядел черные тени, как из-под земли выросшие поперек улицы, что вела к цитадели.
— Колонна, стоять! — вскинув к губам руки, прокричал Макрон. — Поднять щиты! К бою! Князь, где твои лучники? Стрели!
Глава 17
Покои, отведенные для гостей правителя, были наспех превращены в лазарет для раненых гарнизона. Войдя в укромный дворик, Катон увидел, что большинство комнат здесь уже занято людьми, лежащими на топчанах или же просто на соломенных подстилках. Из раненых некоторые лежали в забытьи, другие метались в бреду, а некоторые стенали в мучениях. За ними как могли присматривали несколько санитаров и женщин-сиделок. Катон моментально почувствовал, что он здесь лишний и находиться здесь не имеет права. Он нервно глянул на глубокий порез в своей левой ладони. Кровь почти уже не сочилась, запекшись по краям раны неприглядной коростой. И хотя ладонь болезненно пульсировала, Катон стыдился пустяковости этой ссадины в сравнении с ранениями, а то и увечьями тех, кто лежал сейчас в лазарете. Он хмурился от презрения к себе и уже подумывал незаметно скрыться, когда из комнаты неподалеку показалась фигура женщины.
— А ну-ка, — произнес на греческом тихий голос, — позволь взглянуть.
— На что?
Катон неясно видел ее силуэт, подсвеченный горящими в глубине коридора масляными светильниками.
— На твою руку. Позволь мне ее осмотреть. — Женщина шла в его сторону.
— Да ладно, необязательно, — торопливо ответил Катон. — Мне идти надо.
Женщина уже успела подойти и одной рукой нежно взять его под локоть.
— Пойдем туда, под лампу, там ее можно будет как следует разглядеть.
Катон покорно дал себя отвести по опоясывающей дворик колоннаде; там они вышли под свет светильников, и женщина стала видна яснее. Молодая, длинные каштановые волосы стянуты сзади тесьмой. Под простой коричневатой столой [19] в темных помарках пятен угадывалось стройное тело. Когда они остановились в оранжевом озерце света и женщина, пытливо оглядывая руку, склонила голову, Катон разглядел и ее макушку, и тонкие, изысканные очертания скул и носа. Подняв на него прозрачно-серые глаза, она мимолетно
19
Стола — длинная женская одежда, надевавшаяся поверх туники.
— Противный.
Катон растерянно вытаращился:
— Э-э… кто? Я не…
— Порез. Как это случилось? Рана не от меча: я бы узнала. Я их насмотрелась за последние дни.
— А, это. — Катон застенчиво отвел глаза из-под ее близкого взгляда: — Да так, напоролся в подземном лазе.
— Напоролся в лазе? — Она покачала головой. — Эх, мальчики-мальчишки, и когда же вы повзрослеете? Ссадина на ссадине.
Катон решительно вынул свою руку из ее ладоней и распрямился, чтобы смотреть на нее с высоты всего своего роста.
— Ну так я сам с ней справлюсь.
— Да перестань ты, — устало усмехнулась она. — Я же так, пошутила. А теперь, если серьезно: рана должна быть срочно очищена и перевязана. Ступай за мной.
Она повернулась и, не дожидаясь, пошла к дверному проему в конце колоннады. После недолгого колебания Катон со вздохом двинулся следом. Дверь вела в комнату, середину которой занимал большой деревянный стол в мазках крови. У оконечности стола в чахлом свете светильника поблескивали какие-то медные инструменты. Сбоку стояла жаровня, где все еще дотлевали багровые угли. На ней стоял железный горшок, заполняя воздух едкой привонью вара. Под столом в полумраке смутно виднелась большая корзина, где угадывались скрюченные пальцы руки, еще какая-то культя… Катон быстро отвел глаза, в то время как женщина поманила его к боковому столику с чашей, в которую она сейчас наливала воду.
— Иди-ка сюда. Прочищать будем.
Катон подошел, протянул ей над чашей руку. Она сунула его ладонь в воду и, бережно омывая, стала очищать рану чистой тряпицей.
— Ты не местный, даже не греческий наймит, — вскользь на него глянув, сказала женщина. — Получается, римлянин. — Она перешла на безукоризненную латынь. — Я тебя прежде не видела. Ты точно не из свиты посланника. Так кто ты?
Катона размаривала усталость, и вообще он был не в настроении отвечать на эти расспросы. Как раз в эти минуты греческие наемники, готовясь к вылазке, бесшумно строились у ворот цитадели, и Катону хотелось быть с ними в ту минуту, когда на башне возжется сигнальный огонь. Однако не было смысла и о чем-либо умалчивать с этой врачевательницей.
— Я послан сюда проконсулом Сирии для снятия осады и пришел вместе с армейской колонной.
Женщина, приостановившись, распахнула глаза.
— Значит, послание дошло? Хвала богам, мы спасены!
— Не вполне, — оговорился Катон. — Колонна всего лишь передовая. Основная армия отсюда еще в нескольких днях пути.
— Ах вот как…
Она вновь сосредоточилась на руке Катона и стала прочищать рану несколько глубже, удаляя въевшуюся грязь. Катон поморщился, но рукой не дрогнул.
— Ну а ты? — перевел он глаза на женщину. — Что римлянка делает здесь, в Пальмире?
Та в ответ пожала плечами:
— Путешествую со своим отцом.
— А кто твой отец?
— Луций Семпроний. Посланник.
Катон пригляделся внимательней: надо же, дочка как минимум сенатора, а ухаживает за ранами обычных солдат.
— А как звать тебя?
Она поглядела с лукавинкой, обнажив в улыбке ровные белые зубы:
— Юлия. А тебя?
— Квинт Лициний Катон, префект Второй Иллирийской. Пока еще, правда, временно назначенный. — Теперь улыбнулся уже он. — Кстати, можешь звать меня Катоном.