Центурион
Шрифт:
— Забавно, как сегодняшний союзник зачастую обращается в завтрашнюю имперскую провинцию. И если трон унаследует этот глупец, то можно запросто отдать завтра Пальмиру на откуп римским сборщикам податей, а под опеку римским легионам — так уже со дня на день.
Амет слез со своего ложа и насупленно воззрился на своего отца.
— Как ты сказал — нет мозгов? Да, именно так и сказал: нет мозгов. Нет своего ума. А я, между прочим… позволь тебе сказать… В общем, с меня хватит. Я не болван какой-нибудь. Быть может, мне и недостает расче… —
— Расчетливости? — унизительно подсказал Балт. — Рачительности?
— Во-во! — размашисто кивнул Амет. — Точно! Именно это слово.
— Так которое?
— Да оба. Каждое по-своему. Я просто о том, что у меня все равно доброе сердце. Я отличаю доброе от дурного и буду хорошим правителем. Действительно венценосным. Именно так и говорит Крат. Так что довольно называть меня глупцом!
Амет повернулся и с решительно-напыщенным видом зашагал прочь, скрывшись через главный вход в сад. Притихшие гости сидели, потрясенные таким откровенным расколом между братьями и их отцом, венценосным Вабатом. А тот лишь покачал головой и печально изрек, ни к кому особо не обращаясь:
— Видишь, с чем мне приходится мириться. И какую муку я вынужден сносить от этой своей безысходной думы? Воистину мне впору оплакивать мой народ.
Катон с Макроном были ошеломлены этим всплеском вражды. Над пиршественными столами нависла растерянная тишина. Наконец, откашлявшись, со всей возможной уравновешенностью заговорил Семпроний:
— О венценосец, день нынче выдался долгий и многотрудный. Я полагаю, все нынче изрядно утомились.
— Это так, — с улыбкой кивнул правитель. — Настолько, что кое-кому трудно стало смирять свои языки.
— Быть может, в таком случае нам всем имеет смысл удалиться на покой. Я уверен, что центурион Макрон и префект Катон несказанно благодарны за оказанную им сегодня честь и не возражают закончить этот вечер пораньше, чтобы за ночь страсти у всех поостыли.
— Ты прав, — выразил согласие правитель. — Это бы не помешало.
Присмиревшие гости поднимались со своих лежанок и потихоньку покидали недовершенный пир. Балт ушел вместе с ними. Макрон, оглядевшись, подтянул к себе хлебную корзинку и стал сгружать в нее еду с соседних блюд.
— Катон, ну-ка помогай.
Тот в ответ нахмурился:
— Не уверен, что сейчас подходящее время для фуражировки.
— Вот чудак. Если не сейчас, то когда?.. Ладно, подвинься. — Макрон очистил еще несколько блюд, вслед за чем, ухватив корзинку за ручки, обратился к правителю: — Э-э… Еще раз вас благодарим, венценосный.
Вабат на это рассеянно шевельнул пальцами, продолжая задумчиво жевать.
Римляне уходили почти последними; уже на выходе из сада Катон оглянулся и увидел согбенную фигуру старика за оставленным пиршественным столом, в обществе одного лишь распорядителя, что стоял рядом. Спустилась ночь, и бархатное небо усеяла россыпь колких звезд. Над горизонтом висела кроткая одинокая луна, и пустыня словно
Приотставший было Катон поравнялся с остальными.
— Даже если мы продержимся до прихода Лонгина, что же станет потом с Пальмирой?
— Не знаю, — покачал головой Семпроний. — Если только Вабат не назначит преемника, с которым можно иметь дело, Риму придется вмешаться.
— Вмешаться?
Семпроний скрытно огляделся и лишь после этого тихой скороговоркой пробросил:
— Присоединить это пропащее царство, превратить его в провинцию. А что еще остается?
— Это точно, — кивнул Макрон. — С этими двумя его сынками-спорщиками ничего другого и не напрашивается.
Шагая со своими спутниками к выходу из царских покоев, Катон невзначай очутился возле Юлии. Он вновь почувствовал ее запах, и тело вдруг зашлось от безотчетной томности, а сердце учащенно забилось, жарко разгоняя кровь. Больше всего на свете ему захотелось, чтобы она снова пришла на сторожевую башню, где они постояли бы вдвоем, созерцая с высоты город и его окрестности. На этот раз она бы уже не застала его врасплох и все бы складывалось куда непринужденнее. Катон будто ощущал в ней какую-то родственность, и его подмывало узнать, не ошибается ли он в этом.
Они дошли до конца коридора, откуда арка выводила на мощеный пятачок между строениями и воротами. Посланнику отсюда было налево, а Макрону с Катоном — в другую сторону.
Семпроний приостановился и поочередно сомкнулся предплечьем с каждым из офицеров.
— Прекрасная работа нынче утром. По возвращении в Рим я непременно доведу это до сведения императора.
— Благодарю, господин посланник, — отозвался Макрон.
Катон ограничился кивком.
— Ну а пока спокойной ночи. Пойдем, моя милая.
Посланник с дочерью сделали было шаг в сторону, но тут Катон внезапно сорвавшимся голосом выдохнул:
— Юлия.
Они приостановились.
— Да?
— Я тут подумал… Ничего, если ты окажешь мне честь пройтись с тобою? — От дурацкой неуклюжести этих своих слов Катон досадливо поморщился.
— Пройтись, с тобой? — Юлия возвела тонкие брови. — Куда?
— Гм. Ну, э-э, туда же, где мы стояли прошлой ночью. Я так подумал.
Семпроний обернулся и улыбчиво похлопал дочь по щечке.
— Что я говорил, а? Префект к тебе определенно неравнодушен. Ну так сходи, дитя мое, пройдись. Погуляйте, побеседуйте, но ничего более, ладно? Катон, уповаю на твою порядочность.
— Слушаю, господин.
Семпроний цепко, с напряженным огоньком на него поглядел, после чего улыбнулся:
— Ну тогда ладно. Всем спокойной ночи.
Он повернулся и по лунной дорожке двинулся к своим покоям. Засобирался и Макрон:
— Ладно, я тоже пойду. До скорого, Катон, и вы, госпожа. В смысле, до завтра. — Он пошел, но через несколько шагов снова встал и обернулся. — Катон, — стеснительно окликнул он, — тебе это… еды оставить?