Центурион

Скэрроу Саймон

Балт кивнул. Оба пытливо поглядели друг на друга, взвешивая свои шансы уцелеть. Неважно, какие там цели преследовал пальмирский князь; на поле боя римский центурион испытывал к нему что-то вроде ворчливого уважения. А потому с подмигом сказал:

— Ну что, князь. Тот из нас, кто протиснется в Пальмиру первым, угощает последнего вином. А теперь за дело.

Армия тянулась назад под палящим солнцем. Длинная колонна в доспехах уныло плелась; люди пригибались за своими щитами в тревожном ожидании, что сейчас сквозь дымчатую завесу пыли стеганет очередной залп стрел. Парфяне — тысячи и тысячи — лепились у Лонгина по флангам; вольготно скакали по всей длине колонны, и не только не торопясь,

а даже приостанавливаясь пускали стрелы, а отстрелявшись, отлучались восполнить запас стрел. Единственной помехой им были отдельные броски вспомогательной кавалерии, которой удавалось их отгонять, но, опять же, недалеко, а вскоре они снова возвращались и как ни в чем не бывало продолжали обстрел. У людей Балта запас стрел был ограничен, и они были вынуждены расходовать их с умом, из-за чего приходилось подпускать врага к арьергарду ближе положенного.

Люди Макрона, будучи лучше вооружены и защищены, формировали самый хвост колонны, и их широкие легионерские щиты принимали в себя немолчное туканье и стеганье стрел, вместе с тем как обе когорты медленно ползли по пыльной, прокаленной солнцем пустыне. То и дело промеж или поверх щитов проникала стрела, и тогда под ее ударом кто-нибудь из солдат в продолговатой коробке, пошатнувшись, резко втягивал зубами жаркий воздух или мучительно вскрикивал. Если зловещий стебель втыкался в тело, минуя кость и внутренние органы, его можно было просто выдернуть, и рану быстро чем-нибудь обматывал задерганный санитар. Тех, кто был ранен серьезно, принимал на плечо кто-нибудь из товарищей и бесцеремонно отволакивал в центр каре, где раненому, чем мог, наспех помогал хирург. Если у раненого была надежда на поправку, его кидали на запряженную мулом мелкую повозку или на спину самого мула, где бедняга лишь дополнительно мучился от сотрясений телеги и хода вьючного животного.

Все это время солнце в выцветшем небе изливало свирепый зной. Кое-кто из людей, не такой выносливый, уже успел опустошить свою флягу и постепенно дурел от иссушающей жажды.

Раненным безнадежно хирург скрытным движением отточенного как бритва ножичка (неразлучный спутник любого эскулапа) вскрывал артерию так, что бедняга истекал кровью, даже не успевая осознать, что с ним случилось. Эти тела оставлялись с теми, кого смерть скосила мгновенно, так что вскоре дорога, по которой отступали римляне, уже была щедро усеяна разбросанными трупами и фрагментами снаряжения.

Через час с небольшим такого отхода люди Катона поравнялись с завалом из скарба, который при построении перед атакой был оставлен здесь армией. Все более-менее ценное в этой куче было уже основательно растаскано теми, кто прошел здесь раньше: фляги, что-нибудь из съестного; на песке оставалось лишь кое-что из одежды, котелки да личная дребедень. Тут и там проглядывало тело какого-нибудь солдата, некстати отлучившегося из колонны.

— Не трогать! — проорал Катон, когда кто-то из его людей полез порыться и нарыл себе какой-то шелковый отрез. — Зачем вам эта дрянь, навозные жуки? Оптион! Доложить мне потом, кто этот мусорщик! Еще кто-нибудь тронет — отведает плетей!

В эту минуту Катона откуда-то сбоку неожиданно нагнал Парменион.

— Господин префект! — он тревожно указывал куда-то вперед. — Гляньте туда!

От впередиидущей Шестой Македонской их отделял промежуток в добрую сотню шагов. Шестая Македонская была недоукомплектованной когортой пехоты, прикрепленной к Десятому легиону. Сейчас на глазах у Катона вокруг македонцев смыкалась недюжинная сила парфян. Пехотинцев чуть ли не в упор обрабатывали лучники — но и они были всего лишь заслоном, ширмой истинной угрозы. За ними теснились катафракты — копьеносцы в чешуйчатых панцирях и на рослых боевых конях, защищенных особой подбивкой. Сейчас катафракты удерживали поводья в ожидании, когда их помощники засыплют стрелами строй легковооруженных ауксилиариев. Понятно, что кое-кто из них попа€дал, а

остальные дрогнули, приоткрыв в строю брешь. Лучники тотчас разъехались в стороны, а в ряды римлян на скаку врезались катафракты.

— О боги, — посерев лицом, вымолвил Парменион, глядя, как на его глазах распадается строй македонцев. Люди там бросились врассыпную; кто-то на бегу ронял щиты и оружие. Враги — и катафракты, и лучники — метались меж ними, побивая копьями, мечами, а кое-кто достреливал пехотинцев из луков. Ближайшие из уцелевших побежали в сторону Второй Иллирийской; кое-кто из людей Катона посторонился, давая им проскочить внутрь. Как только каре приняло бегущих, Катон, набрав воздуха, проревел:

— А ну, на краю, сомкнуться, живо! Или вы хотите, чтобы вас постигла та же участь?!

Завидев перед собой грозно ощетинившиеся копьями шеренги, парфяне попридержали коней. Внезапно ближний из катафрактов накренился, а затем и вовсе слетел с седла: в круп его коня вонзились сразу две стрелы. Затем их прожужжало сразу несколько: это подоспели люди Балта и дали залп по скопищу парфян. Зажатые между копьями когорты и стрелами конников, катафракты мигом передумали нападать и унеслись прочь. Земля за ними оказалась устланной телами и снаряжением Шестой Македонской. Посредине остался стоять лишь сигнифер, окруженный горсткой солдат. С подходом Катоновой когорты они пристроились к ее передовой центурии и пошли — забрызганные кровью, с глазами, шалыми от ужаса и пыла битвы.

Убедившись, что враг показал спины, Балт повернулся и, отыскав глазами Катона, помахал ему рукой. Махнул и Катон, вызвав на лице князя улыбку, с которой он и поскакал во главе своего отряда обратно на фланг арьергарда.

В это время когорта проходила мимо побоища, в котором полегла Шестая Македонская.

— Запомните, ребята! — не сбавляя хода, назидательно крикнул своим Катон. — Такое ждет каждого, кто хоть на пядь потеснится перед этим парфянскими ублюдками!

Так прошли весь день и предвечерье; лишь когда солнце склонилось к горизонту, неприятель прекратил броски и откочевал к своему каравану, который вместе с колонной Артакса тянулся в нескольких милях позади. Третий легион, более не вынужденный держать строй, сформировал протяженный периметр вокруг намеченного ночного лагеря, куда постепенно влилась вся отступающая армия. Люди Макрона и Катона прибрели последними и, пройдя заслон из часовых, попадали наземь в строю, едва штабной офицер указал им место, отведенное под ночлег. Вповалку спали рядом и легионеры, и ауксилиарии. Однако Макрону с Катоном отдохнуть не пришлось.

— Проконсул желает видеть всех командиров у себя в палатке, срочно, — объявил прибывший трибун.

— А у него есть палатка?

— Ну да. Во время отступления он снарядил людей захватить его личный вещевой обоз.

— Завидная предусмотрительность, — невозмутимо заметил Макрон. — В самом деле, не может же полководец обходиться без земных благ.

— Получается так. Как вы изволили заметить.

— Ладно, приказ понятен.

Когда трибун скрылся в темноте, Макрон повернулся к Катону.

— Отрадно сознавать, что наш блестящий военачальник умудрился выхватить у смерти из-под носа свои пожитки. Может, в этом и состоял его храбрый замысел, хотя бы отчасти?

Вместе они шли вдоль квартала, отведенного для спанья, где угрюмый настрой людей чувствовался в хмурости их приглушенных разговоров. Несмотря на изнурительные невзгоды дня, неукоснительная муштра римской армии обеспечила все надлежащие разграничения и проходы между спальными кварталами, а также возведенную в сердце лагеря палатку главного военачальника. При входе там горела небольшая жаровня, в колеблющемся свете которой безмолвно застыли телохранители Лонгина. Внутри было светлее, а зайдя, Макрон с Катоном увидели, что вокруг проконсула на складных стульях уже сидят командиры остальных когорт и легаты двух легионов.