Цепь в парке

Ланжевен Андре

Он тихонько встряхивает голову мужчины, тот на мгновение открывает глаза, но тут же снова закрывает. Кожа на его лице во многих местах содрана, но сильнее всего, как видно, у него болит грудь, и он сжимает ребра ладонями, которые поднимаются и опускаются при дыхании.

— Если с ней ничего не случилось, пусть он лучше не показывается ей на глаза.

Но девушка уже направляется к ним, на ходу вытаскивая монеты из трусов и молча их пересчитывая; она отталкивает Джейн, плюет в лицо лежащему и пинает его ногой. Дрожа всем телом, покраснев так,

что лицо стало темней волос, Джейн изо всех сил толкает ее, и та как подкошенная валится на мужчину, а он снова видит ее груди; сейчас, когда она падает, они кажутся ему больше, тяжелее. Внезапно мужчина поднимает голову. Он вялой рукой бьет Пьеро по щеке. Потом резко встает во весь рост, а девушка скатывается на мостовую. Слегка пошатываясь, мужчина оттирает рукой кровь с лица и смотрит, как девушка, вскочив, пытается застегнуть корсаж, ворча, как собака, как их ключница, но она так боится растерять монеты, что ей никак не удается справиться с корсажем, и тогда мужчина разжимает ее кулак, и все деньги сыплются на землю.

Потом он отряхивает пиджак, проводит рукой по волосам, словно только что вышел от парикмахера, и говорит:

— Какая мерзость, она ведь глухонемая! И никто ее не остановит, а она только так и может заработать себе на хлеб. А вы живо марш по домам.

Он переходит через улицу, но тут же возвращается обратно.

— Не сердись на меня, старина, я понимаю, ты хотел мне помочь. Только никогда в такие дела не суйся. Тебя убьют.

И он уходит уже совсем. Они видят, как он исчезает в магазине под вывеской: ЖОС ЛАФОРС… ДРОВА И УГОЛЬ.

Девушка подбирает монеты и снова прячет их в трусики, потом, показав им кулак и ворча, как ключница, скрывается в подворотне.

Джейн обнимает его, прижимает к себе обеими руками, и он слышит частые легкие удары, от которых сердце его чуть не выпрыгивает из груди, мягкие волосы щекочут ему лицо.

— Обещай мне, что никогда больше не будешь лезть не в свое дело! Слышал, что он сказал тебе? В замке ведь были одни дети, а здесь все по-другому, Пьеро!

Он рассеянно гладит ее по голове, и Джейн нежнее прижимается к его груди.

— Оказывается, в городе полным-полно сумасшедших, а у нас был только один Китаец, да и то тихий, как ягненок.

— Ты мне еще ничего не рассказал ни про Китайца, ни про остальных, только про длинного Жюстена, которого ты изуродовал.

Она отстраняется от него, и он с огорчением видит кровь на ее красивом белом платьице, теперь оно совсем стало похоже на грязную тряпку.

— Ты хотела конфет с корицей?

— Понятия не имею, где их можно здесь купить. Вот рядом с мамой Пуф есть один магазинчик…

— Но это нам не по дороге.

— Как же, очень даже по дороге. Я же говорю, рядом с мамой Пуф.

— Да я про ту дорогу, по которой мы с тобой убегаем на всю жизнь.

Она снова придвигается к нему, берет его за руку и, чуть кривя губки, признается:

— Знаешь, по-моему, мы еще маленькие, а там мы таких ужасов наглядимся.

— Ты просто врунишка! Что

бы ты мне теперь ни пообещала, ни за что не поверю.

— Ты хоть расскажи, как мы выберемся с той поляны?

— Зачем нам оттуда выбираться, раз мы остаемся дома?

Она делает смешливую гримаску, глубоко вздыхает, потом ее темно-золотистый взгляд становится серьезным-пресерьезным, и она сжимает его руку в своей.

— Кажется, я люблю тебя. Правда! Больше всех на свете. Даже больше, чем маму, слышишь, в те минуты, когда я уверена, что люблю ее.

— И долго ты будешь меня любить?

— Всю жизнь. Пусть у меня язык отсохнет! Пусть я стану жабой, если вру!

— Кости кукушки в лягушке… Смотри, Балибу тебя слышит!

— И если ты не хочешь рассказывать дальше, я останусь с тобой на полянке на всю жизнь.

Они молча идут к высокой железной решетке, но, не дойдя до нее, сворачивают на другую улицу, совсем коротенькую, она зовется улица Фрипон, и они видят вдалеке, словно в щелку, оранжевые трубы большого белого парохода.

— Не будь на свете денег, дети, наверное, и не знали бы, что они уже выросли.

— Но почему же? Хоть я и маленькая, но мне всегда дают деньги.

— Потому что твоей мамы никогда не бывает дома.

— Верно. Она мне и говорит, что это деньги на еду.

— Из-за денег-то и становятся взрослыми.

— Да ты-то откуда знаешь?

— Потому что, чтобы зарабатывать деньги, надо быть сильным или злым. А это было бы почти одно и то же, не будь таких, как мама Пуф и твой дядя Анри.

— Он мне вовсе не дядя. Все зовут его папой, но я же не могу его так называть, у меня ведь один папа уже есть.

— Интересно, что чувствуешь, когда взрослым становишься? Наверно, точно стена вдруг обрушилась и тебе нет ходу назад.

— Ох, как хочется конфет с корицей, прямо ужас. Зачем ты завел меня сюда…

Теперь нет ничего между пароходом и ними, между ними и рекой.

— Вот тебе справедливость, на восходе солнца индейцы пришли поклоняться тебе, девчонке, врунье, хвастунишке, а ты всю ночь хныкала и даже описалась со страху, когда Белый Волк хотел согреть тебя своей шерстью — а у него, между прочим, шкура теплая и чистая, уж почище, чем твое платье, — и повсюду тебе мерещились красные глаза, хотя это были самые обыкновенные светлячки. Да и я из-за тебя не спал ни минуты и так устал, что индейцы могли бы в два счета меня обхитрить.

— Вот и неправда! Я засыпаю как убитая, когда мне страшно. Например, в грозу я всегда сплю.

— А тебе не интересно, почему они тебе поклонялись?

— Просто тебе так захотелось, Пьеро.

— Мне? Ну нет, я хочу, чтобы все было по справедливости, чтобы они вырвали у тебя волосок за волоском, а саму тебя бросили бы в ров с воронами.

— Значит, сначала они охотились на нас, а потом позавтракали, подобрели и решили с нами поиграть.

— Ладно, если, кроме как о завтраке, ты ни о чем думать не можешь, я дальше не рассказываю.