Цербер
Шрифт:
Михаил посмотрел в глазок.
— Ну, вот…
— Здрассте, Михаил Александрович, — сказал Жук. — Елена Евгеньевна у вас? Мы за ней.
Подумав, Михаил впустил его. Реакция Жука на разгром в прихожей была самой естественной: покачал головой, губы сложились дудочкой, он едва слышно присвистнул.
— Чья работа, можете установить? — вполголоса спросил Михаил, загораживая ему ход в комнату.
— Михаил Александрович, — терпеливо сказал Жук, — вы никак не хотите понять. Чтобы что-то предпринимать, я должен получить санкции. Сейчас я имею санкцию
— Когда я на озере был, когда с вами познакомились. В те два дня.
— И что же, ни соседи, ни кто… Ай-яй-яй. Ну, я доложу, сегодня же. А сейчас разрешите…
— Миша, — подошла сзади Елена Евгеньевна. — Миша, пропусти меня, пожалуйста. Жуку: — Вы подождите внизу, нам с Михаилом Александровичем нужно сказать несколько слов.
— Как вас зовут хотя бы? — спросил Михаил ему вслед. — Я — Вадим…
— Очень приятно. — Прикрыл дверь. Поцеловал Елену, погладил по черным кудрям. — Замучилась, девочка? Расставаться бы нам не надо. Совсем не надо, понимаешь? Ну, хочешь, я поеду с тобой? Мы все поедем? Соберешь свои вещи, и…
— И что? Куда? Вы все поедете… Я должна отоспаться, Мишенька. После всего… нет, я больше не могу. Я же все-таки человек, и моим силам тоже есть предел. Пусть это даже случится во сне, мне сейчас все равно.
— Лена, не надо так…
— Все будет в порядке, не переживай. Видишь, я тебя утешаю. Ты пока здесь разберись со всем, а вечером или завтра с утра приезжай. Клянусь, я не тронусь с места, что бы мне ни говорили, ни требовали.
— Я приеду. Сегодня вечером. Жди, не уходи никуда. Лена?
— Да, мой хороший.
— Насчет говорили-требовали… Ты, может, и посоветоваться хочешь кое с кем?
— Вон ты какой, Мишенька, — Елена Евгеньевна провела ладонью по его щеке, — ревнивый. Не только как мужчина — я уж видела, каким ты букой смотрел, когда Паша меня отвлечь пытался, — а и как начальник. Ну как же — шеф… Поцелуй меня, шеф, заждались внизу, должно быть. И побрейся, шеф.
Он нашел губами ее податливый рот, и все вернулось. Нежность, страсть, счастье, которое вот-вот потеряешь. Синяя сумрачная страна…
Месяц…
— Лена, Лена, я хотел тебя спросить. Ты знаешь такую песню, откуда она? Там про тишину, плакучие ивы, про далекие луга за холодными зимами…
— Знаю, — шепнула она, обвисая у него на руках. — Я знаю, Мишенька… Это невыносимо, Миша.
«Все, — холодно и кристально чисто подумал Михаил. — Сейчас я ее забираю, и мы уезжаем. От всех. Хочу быть с ней, только это одно. Все, конец, хватит».
— Лена…
— Мишенька, Мишенька, — горячо шептала Елена Евгеньевна, едва-едва отстранившись от его губ. — Давай уедем, Мишенька! Мне предлагают командировку, два месяца, три, сколько захочу. У нас будет отдельный дом со всеми удобствами, все, что угодно. Мы будем только вдвоем, всегда. Я буду уезжать иногда, но это ненадолго, Мишенька, родной, давай,
— Лена, я…
вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка
НЕ ВЗДУМАЙ ОБМАНУТЬ МЕНЯ СНОВА. ТЕБЕ ЭТО НЕ УДАСТСЯ. НИКОГДА.
НЕ ПЫТАЙСЯ ЗАБЫТЬ СВОЙ ДОЛГ. ВСЕ, ЧТО НУЖНО, ТЫ УЖЕ ЗНАЕШЬ. ВСПОМИНАЙ.
БЕГСТВО НИЧЕГО НЕ ДАСТ.
ТЫ ДОЛЖЕН.
ДОЛЖЕН! ДОЛЖЕН! ДОЛЖЕН!
вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка
Он даже смог удержаться на ногах. Это было мгновенно, и он удержался. Но, наверное, с лицом совладать не сумел.
— Миша, что с тобой?! Мишенька…
— Ни… чего. Сейчас. Я сейчас. Мне бы сесть… Опустившись на пол, он попытался набрать в грудь воздуха.
— Позвать Пашу?
— Никого не надо звать. Паша нам с тобой не поможет. И бежать нам некуда. От себя не убежишь. — Он улыбнулся ей с пола. — Сейчас я встану и пойду тебя провожать.
Елена Евгеньевна отступила на шаг. Губы сложились в презрительную усмешку.
— Это ОНА, да, Миша? ОНА была сейчас? Что сказала? Что бежать бессмысленно? А ты подчинился? Не приезжай ко мне, Миша! Забудь обо мне. И вот еще вам напоследок…
Михаил карабкался по стене. Протянул руку, пытаясь задержать ее, ринувшуюся обратно в комнату. Не успел.
Бабахнуло, как бы несколько приглушенных взрывов сразу. Охнул Павел, тоненько незнакомо взвизгнул тезка-Мишка. Елена проскочила мимо, оставив у Михаила в руке пелеринку со своего платья, хлопнула дверью. Щелкнули оба замка.
«И вся любовь, — подумал Михаил. — Молодец, Батя, замки-то починил оба».
Продолжая придерживаться за стену, он двинулся вперед, заранее подготавливая себя к горе трупов и морю крови.
Но все, к счастью, оказались живы, хотя кровь была. Тезка-Мишка зажимал левое плечо, лоб и щека у него были в сочащихся мелких порезах. Обильно лило с брови у Павла, но он не обращал на это внимания, копаясь в осколках на столе. Все стены были в стекающих брызгах, а целой бутылки — ни одной.
— Ни единой, — печально подвел итог Павел, бросая горлышко с неснятой пробкой на разоренный стол. — Будто не прибирался, хоть все заново начинай.
— Привет, граждане, — вдруг отчетливо выговорил тезка-Мишка и, хрустя по стеклу, вышел из комнаты. Еще раз хлопнула дверь.
— Крысы побежали, — сказал Павел и спохватился: — Я не Лену подразумевал, конечно. Что там у вас произошло, что она взбесилась?
— У нас-то произошло. — Михаил стряхнул с табурета осколки и обрывки. — А вот что у вас? Она хрусталь побила?
— Но как! — провозгласил Батя, задрав окровавленный палец. — Не притронувшись! Выкрикнула слова, потом на стол как зыркнет, и вся посуда, полная, пустая — вдребезги. Как изнутри взорвалась. Пустая хрен с ней, а полную жалко.