Цесаревич Вася
Шрифт:
– Анатолий Анатольевич, поднимайте по тревоге дивизию имени графа Бенкендорфа и попросите господ Джунковского, Судоплатова, Кошко и Менжинского прибыть ко мне в кабинет через двадцать минут. Княгине Ливен тоже позвоните. И ещё, пусть в Петропавловке и Крестах приготовятся к приёму большого количества постояльцев.
– Будет исполнено, – адъютант шефа жандармов скрылся за дверью.
– Вот как-то так, Василий Иосифович. Только очень жаль, что фильм закончился на самом интересном месте, – Дзержинский зачем-то потеребил бородку и с надеждой
Он кивнул на застывшее на стене изображение спины купца первой гильдии Ивана Георгиевича Жабокритского, но Василий помотал головой:
– Помилуйте, Феликс Эдмундович, я же не волшебник. Голем живёт два часа, а после влитого опиума он вообще мало на что способен.
– Да это я так, из стариковской вредности ворчу, – улыбнулся Дзержинский. – Здесь информации столько, что можешь готовить грудь к ещё одному ордену. Сегодня же представление напишу и отвезу лично. Но учти, если попадёшься на глаза Николаю Ниловичу, то награждать придётся посмертно.
Красный криво усмехнулся, показывая, что оценил шутку, и поёжился:
– Да, с Бурденко неловко получилось. Он старался, а я сбежал.
– Я ему позвоню и объясню государственной необходимостью.
– Думаете, поверит?
– Нет, не поверит, но ругаться будет в два раза меньше. Советую заехать и извиниться, но не сегодня. Дай ему время остыть.
– Я сегодня и не могу, – ответил Красный. – Мне ещё перед семейством Бонч-Бруевичей за прогулянные Лизаветой занятия ответ держать.
– Вот в этом могу помочь, – Феликс Эдмундович достал из ящика стола официальный бланк с двуглавыми орлами и написал, проговаривая вслух: – То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. Число, подпись, печать… Годится?
– Спасибо, – искренне поблагодарил Василий. – Дайте мне ещё одну такую же бумагу, и я заберу у графа Бронштейна его дирижаблестроительный завод.
– Бронштейн в розыске, – скривился Дзержинский. – Скрылся сегодня ночью, имитировав свой арест. Нарушение подписки о невыезде подразумевает конфискацию имущества, так что недели через две выкупишь завод у казны законным путём по остаточной стоимости. А с учётом наград можешь рассчитывать на беспроцентную рассрочку платежа. Вот только зачем тебе завод?
– Да так, есть у меня одна мечта.
– Ты не похож на мечтателя.
– Это почему же? – удивился Красный. – Мечты, Феликс Эдмундович, это то, чего можно добиться трудом, талантом, упорством. Остальное – пустые грёзы.
Дзержинский в очередной раз улыбнулся и посмотрел на зазвонивший телефон:
– Ладно, иди, философ. Бороду не забудь на место приклеить.
– Иду, – согласился Вася. – А у вас нет лишнего браунинга взаймы? А то ощущение, будто без штанов хожу.
Феликс Эдмундович на мгновение задумался и выдвинул нижний ящик стола:
– Лишнего нет, но возьми вот этот. Но с возвратом!
Красный посмотрел на серебряную табличку с дарственной надписью «Феликсу Дзержинскому от Александра Бенкендорфа»
– Обязательно верну.
В приёмной никто не обратил внимания на вышедшего из кабинета шефа жандармов хромающего старика с криво наклеенной бородой. Собравшиеся здесь люди повидали на своём веку всякое, а некоторые, как Дарья Христофоровна Ливен, смотрели на это куда больше века.
Старичок молча поклонился всем сразу, с благодарностью кивнул на слова адъютанта про ожидающий у седьмого подъезда автомобиль под номером восемьсот двенадцать, взял за руку сидевшую на диванчике гимназистку, и они вдвоём чинно удалились.
Автомобилем оказался маленький и неприметный «Форд Селигер» производства Серпуховского завода. Раньше Красному не приходилось на таких ездить из вполне обоснованного опасения, что дребезжащая жестянка развалится по дороге. Но к этой машине явно приложили руки и голову кудесники от жандармерии, и при внешней убогости «фордик» пофыркивал как бы ни стосильным двигателем, а слегка просевшие рессоры намекали на бронированный кузов. Стёкла тоже внушали уважение своей толщиной.
– Куда сейчас? – Лиза Бонч-Бруевич с опаской устроилась на заднем сиденье не отличающегося комфортом автомобиля. – Домой меня завезёшь?
– Завезу, – кивнул Василий. – Только вот сам переоденусь да театральный реквизит в гимназию вернём. Или ты хочешь похвастаться моей бородой перед родственниками?
Лизавета захихикала, а водитель тронул машину с места, на удивление быстро набирая скорость. Адреса он не спрашивал – инкогнито Василия на жандармерию не распространялось. Зато распространялась забота о безопасности, на что намекали закреплённые в держателях пистолеты-пулемёты.
– Интересно ты живёшь, Вася, – Лиза провела пальцем по воронёному стволу скорострельной машинки Фёдорова. – Дуэли, покушения, похищения, тайные операции.
– Это не я так живу, – вздохнул Красный. – Это меня так живут. Как будто напрашивался.
– Так не в укор, а с завистью говорю.
– Нашла чему завидовать, – Вася яростно почесал приклеенную бороду.
– Ну не скажи, – Лизавета с грустью покачала головой. – Вот у меня жизнь спокойная, размеренная и потому скучная до омерзения. Да ещё расписана на годы вперёд и правилами приличия огорожена, как флажками на волчьей охоте. А я, между прочим, летать хочу, а не в Ботаническом саду померанцы на берёзы прививать.
– В каком саду?
– В любом. У меня же к землепользованию природная предрасположенность.
– А что тебе в этом не нравится?
Василий действительно не понял суть проблемы. Одарённые со склонностью к землепользованию весьма уважаются в Российской империи, и знатнейшие фамилии не гнушаются работать над повышением плодородия или выведением высокоурожайных сортов. Да что говорить, если два года назад сам Пётр Аркадьевич Столыпин возглавил борьбу с нашествием саранчи в Туркестане и получил орден Андрея Первозванного за ядовитые для насекомых сорта пшеницы и хлопка.