Цейтнот
Шрифт:
– Да не за что. А что случилось?
– Да ничего особенного.
Саня вихрем слетел с пятого этажа, но на улицу вышел степенно, выравнивая дыхание. Пятая мамаша и последняя. Все. Как из школы близняшки пришли, видели, а как потом из дома вышли, в какую сторону направились никто. Сами в это время по домам сидели, деток кормили, памперсы меняли.
Да, то ли дело летом: бабуськи на лавочках у подъездов, мальчики с рогатками, девочки с котятами, автолюбители с заглохшими "запорожцами" и недомытыми "нивами".
Ерошин поравнялся с первым подъездом, тем самым, где эпицентр сегодняшних событий, и... расцвел в улыбке. Кто сказал: зимой бабуси в спячке? Или улетели в теплые края? Из окна первого этажа в межтюлевое пространство выглядывала самая натуральная бабушка. Не шибко ветхая, значит, в полном уме, и волосы прибраны в прическу, значит, культурная. Как раз то, что надо. А, самое главное, лицо у неё доброе.
Ерошин улыбнулся старушке. А та почему-то нахмурилась и свела воедино полотнища тюля. Но Саша этого не заметил, он уже был в подъезде и придавил чуток кнопку звонка. Достал из кармана удостоверение, приготовился предъявить - пожилой народ уважает документы проверять.
За дверями что-то шуршало, шелестело, словно песок сыпался, но ни одна задвижка не брякнула. Саня повернулся перед дверным глазком и в фас, и в профиль, тронул ещё раз кнопку - гукнуло внутри квартиры. Громко, но вежливо произнес, кивнув темной стекляшке:
– Добрый вечер! Можно с вами поговорить?
– Нечего говорить! Ходят тут! Нету никого дома!
– крикнули из-за дверей.
– А вы разве не дома?
– спросил Ерошин, неприятно удивленный такой реакцией.
– Один вопросик можно?
– Иди отсюда! Я тебя давно заметила, - ходишь!
– заголосил противный сварливый дискант.
– Сейчас милицию вызову!
– Я и есть из милиции, - начал сердиться Саня.
– Вот удостоверение, можете проверить.
– Уже звоню по телефону!
– провизжало в ответ.
– Убирайся отсель!
Нет, все-таки добрые бабуси зимой спят, а злые бодрствуют. И злобствуют. Саня Ерошин, в отличие от своего старшего товарища Ямщикова, ждать не умел, тем более выжидать. Особенно, когда всякая секунда на счету. Он готов был голыми руками вырвать железную дверь, взять проклятую бабку за горло, а не придушил бы только потому, что наверняка старая злыдня видела уходящих девочек и их жизни сейчас могли зависеть от нее.
– Ведьма, старая дура, - шепотом обозвал проклятую старуху Ерошин, тем самым слегка успокоив взвинченные нервы, и сменил подход. Он исходил из простого постулата: человек последователен в своих чувствах. То есть, если он трус, то до конца и во всем. Ерошин выставил перед выпученным радужным глазком раскрытые "корочки" и громким официальным голосом объявил:
– Уполномоченный уголовного розыска Ерошин. За дачу ложных показаний несете ответственность перед законом. Говорить только правду. Если будете уклоняться от дачи показаний, вызову ОМОН,
Терять было нечего. Лишь бы детей спасти, а выговор за неправильные методы - не рак, выжить можно. И он выставил перед собой фотографию девочек. Конечно, в глазок ни черта толком не разглядишь, да сама виновата, дверь не открыла. Пусть теперь страдает ущемлением любопытства.
– На фотографии сестры-близнецы Аня и Лена Поляницкие, - объявил Саня.
– Когда вы их видели сегодня?
Голос из-за двери стал другим - дребезжащим, приглушенным, вроде, даже просящим.
– Дак, утром видела... Потом из школы пришли, видела... Потом снова ушли...
Похоже, старуха круглые сутки пялилась в окно и считала прохожих.
– В какое время снова ушли?
– продолжал допрашивать сквозь дверь оперативник.
– Дак сразу после двух. Радио пропикало, а потом сразу и ушли.
– Куда пошли, обратили внимание?
– Откуда знать, куда?
– забубнила старуха.
– По своим делам...
– Вправо, влево, прямо?
– Саня начал злиться.
– Вправо, вправо, сразу сюда, за угол.
Так, по крайней мере, хоть это стало ясно. Теперь надо искать дальнейшие следы. Глазастая бабка, хоть и вредная.
Тут лязгнул замок и железная дверь подалась вперед, совсем чуть-чуть. То ли бабуська случайно нажала на какой-то рычаг, то ли сама решила в щелочку выглянуть. И в самом деле, в образовавшейся щели недоверчиво блеснула линза очков. Общаться стало гораздо легче, чем через запертую дверь.
– Посторонние в подъезд входили?
– Ерошин решил выжать из старухи все, что можно.
– Или, может, выходил кто-то вслед за девочками?
– Весь вечер так и шастают. Куда-то вверх все бегут и сверху.
– С двух до четырех часов кто-то входил?
Бабка молчала, видно, вспоминала. Саня терпеливо ждал.
– Артист этот, Вандлер, что ли, - запыхтела в щель, - молока купил, да хлеба. Потом музыкантша со второго. Поляницкая сама без пяти четыре прибежала, раньше, чем всегда. По пятницам только так-то рано приходит.
– А посторонние, посторонние?
– не выдержал таки Ерошин.
– Да никого, вроде. Мне с кухни всех видно.
– Старая становилась, вроде бы, более словоохотливой. Наверное, обрадовалась, что может поделиться знаниями о жизни соседей.
– Может, машина подъезжала какая?
– "Скорая" была, так это недавно. Ты сам на ней приехал.
"Не бабка - агент абвера, - усмехнулся Ерошин.
– Поди, ещё при Берии стучала. В каждый бы подъезд по такой, была б не служба - малина. А всем остальным - ад сущий."
– Почту развозили в четвертом часу, как обычно, - продолжала тем временем бабка.
– Потом Жорка Худорожкин на мотоцикле примчался. Забежал в подъезд и тут же обратно, только двери сгрохали. Небось, и до квартиры своей не добежал.