Чагудай
Шрифт:
— Сильнее?
Учитель вертел в руках фляжку:
— Ты знаешь, я тоже чагудайский. Как ты, здесь родился. Вырос. Как ты, над жизнью размышлял. Хотел и других людей научить думать. Поступил в институт в Шольском. Учился хорошо, и меня там в школу хотели взять на работу. А я домой в Чагудай вернулся. И знаешь, поначалу все вроде получалось. На уроках мы с ребятами спорили. После занятий ставили спектакли. На них приходили родители… А еще в школе организовали краеведческий музей. Во дворе у нас была опытная станция по растениеводству… Конечно, не все учились хорошо. Но на лучших равнялись. Даже двоечники носили в кармане носовой
Пойгу еще отпил и задумался, видимо, вспоминая. Я спросил:
— А деревяшки и стекла у забора, это от той станции по растениеводству?
Учитель кивнул:
— Да, остатки… Тогда я был почти счастлив в этой школе. Но потом в классы пошли дети «вербовки». Они вели себя так же, как и их родители. Ругались, курили, дрались…
— И у нас были Поташ и Д ы ра…
— Да, Поташ и Дырин… Я ходил по домам. Разговаривал с матерями и отцами, если они не были пьяны. Одни мужики мне водки наливали. Другие с кулаками лезли — думали, что я так к их женам подкатываю. И ничего, ничего у меня не получилось. Мы играли по разным правилам. Я пытался сеять разумное, доброе, вечное… А «вербовка» живет намного проще: «Не верь, не бойся, не проси…» Это тюремное правило. Ограниченные люди живут в ограниченном пространстве и имеют ограниченные правила. В тюрьме нельзя мыслить — иначе сойдешь с ума от того, что нет возможности надуманное куда-либо с толком приложить. Люди привыкают к ограничениям, к тюремным правилам и потом хотят по ним — простым и понятным — жить на свободе. И живут по ним не только сами, но и вынуждают следовать им всех других. Когда тебя бьют, ты же не можешь отвечать словами.
— Да уж, — вспомнил я драку с Юркой.
— Вот так и навязываются самые простые правила. Они понятны, удобны для большинства людей. Из тюрьмы они разносятся, проникают, внедряются повсюду. В школах, в училищах, в армии… Если ты вежливый — значит слабый. Если не бьешь — значит слабый. Если просишь о чем-то — опять же значит слабый…
Я был потрясен:
— Но ведь это страшно — никому не верить, ни на кого не рассчитывать — только на собственные кулаки…
— Но зато ведь и не надо думать… А если, Коля, не можешь не мыслить, то это твои проблемы. И мои. Я вовремя не уехал. А ты уезжай, беги…
Я вспомнил:
— У нас еще Лешка Зубенко хочет из Чагудая уехать — в военное училище в Шольском поступать… И Наташка Федотова врачом собралась стать…
— Уезжайте все, все, в ком есть хоть искорка разума. Уезжайте и не возвращайтесь.
— Но почему мы должны уезжать из родного дома?
Пойгу улыбнулся и быстро отхлебнул, завернул пробку:
— Потому что ты еще не представляешь себе всей силы, подлости Чагудая. Ты не можешь остаться здесь таким, как есть. В Чагудае живешь и не замечаешь, как он тихо, постепенно проникает внутрь тебя, дурманит, травит. И уже потом ты вдруг раз и понимаешь, что вовсе и не принадлежишь себе. Чагудай управляет, распоряжается тобой. Он сидит в тебе. Не отпускает. Он — это и есть ты. А от себя ведь не убежишь. Вот почему мне поздно. А вы еще молодые. И ты, и Наташка, и Лешка… Беги, Коля, отсюда, беги!
Он развинтил фляжку и снова отхлебнул. И еще. И еще. Грусть в его умных глазах сменялась безнадежной тоской.
Я глядел на Пойгу и не мог понять. Он учит меня бросить родной дом, мать с отцом, брата с сестрой Варенькой. Бросить всех, чтобы спастись
Да, я могу уехать учиться, работать в Шольский. Туда, где люди вежливо здороваются, не плюют под ноги, спорят на словах. Иногда кричат друг на друга, но не дерутся, договариваются в конце концов миром сами или через суд. Этим людям наверняка нужны новые хорошие дома, клубы, больницы, мосты, автострады…
Но и Чагудаю нужны новые хорошие дома, защитная зона между заводом и поселком, школа с бассейном… Здесь я тоже могу строить. Могу. Могу ли?
Я смотрел на прикрывшего глаза Пойгу. Нет, учитель прав. Надо уезжать. Надо бежать. Пока и меня не прибрал Чагудай. Болезнью. Водкой ли…
Бежать. Бежать. Бежать…
Но я не хотел один. Я уговаривал мать. И отца. И брата:
— Давайте уедем отсюда?
— Куда? Зачем? Вот придумал…
Они привыкли. Здесь все родное. Здесь все просто и понятно. Просто и понятно. А на новом месте? И как ни тяжело им жить, но еще тяжелее оторваться. Они уже не представляют, что можно как-то и по-другому.
Только Варенька понимала меня:
— Я бы уехала отсюда. Но куда мне такой больной? Я и хожу-то еле-еле. А ты, Коля, езжай. Поступай в институт. Ты способный. Тебя примут. И оставайся там где-нибудь. Только нас не забывай там. Помни…
Я отворачивал от нее голову. Я боялся заплакать:
— Я буду, буду помнить. Всегда…
Через несколько дней после уроков снова подошел к Пойгу:
— Что нужно, чтобы поступить в строительный институт в Шольском?
Учитель кивнул:
— Прежде всего очень хорошо учиться, Коля. Изо всех сил стараться по программе. А еще бы дополнительно заниматься. Там ведь конкурс очень серьезный…
И я взялся. За все предметы сразу. Говорил себе:
— Надо, Колька, надо. А иначе останешься здесь. Сгниешь в Чагудае…
Пятерки просто посыпались в мой дневник. Директор начал меня на собраниях всяких в пример ставить:
— Всем бы так, как Парфенов Николай учиться.
Другого бы пацаны уже вовсю дразнили зубрилой, ботаником. Но не меня. Все знали, что кулаки мои — будь здоров.
Дома успехам были очень довольны. Хвалила сестра:
— Молодец, братик…
Сема довольно качал головой:
— Ну, даешь…
Мама улыбалась:
— Радуешь меня, сынок, радуешь…
И отцу, конечно, очень льстило, когда хвалили его фамилию:
— Иду мимо школы, а там Парфеновы — на доске почета…
Он не догадывался, что я готовлю побег. Он просто не мог и подумать, что я могу решиться уехать из Чагудая навсегда.
О моих планах знала Варя. Я ей доверял. Она очень строго хранила мои тайны. И еще маме я тоже признался:
— Хочу учиться в Шольском. А как дальше сложится, не знаю. Но сюда вряд ли вернусь…
Думал, что она начнет отговаривать, корить. Но мать, совсем немного помолчав, одобрила:
— Уезжай, сынок, уезжай. А отцу ничего говорить не станем.
На выпускном вечере в школе я лишь пригубил шампанского. Вместе с учителями и родителями. Водка, которую потом пили одноклассники в школьном дворе, просто не лезла мне в рот.
Я умел пить ее. И дешевое вино. Надо было всего лишь выдохнуть, залпом влить в себя жидкость и сдержать тошноту. Но в этот вечер меня просто воротило от одного запаха спиртного. Всю ночь я гулял совершенно трезвый. Разнимал дерущихся по пьяне одноклассников. Отводил и относил домой перепивших одноклассниц.