Чалый
Шрифт:
– Так чего он тогда в избу не идет?
– удивился Плайпа.
– Лежит в телеге, как колода. Пойдем поглядим, жив ли.
Мужчины вывалились во двор. Брат лесничего приподнял влажный картуз Вайнаускаса и, вглядевшись внимательнее, заключил:
– Упился в доску.
Лесничий, порывшись в карманах его пиджака, обнаружил заветный сверток с деньгами, пересчитал их и с облегчением ткнул брата кулаком в бок:
– Что бы нам с тобой такое выкинуть, а? Давай положим вместо денег баранье сердце.
– Сердце мы и сами съедим.
Сипло посмеиваясь, братья сунули Вайнаускасу под рубаху бараньи внутренности и, взяв лошадь под уздцы, направили ее со двора, в сторону дома.
В лесу так терпко пахло сочной зеленью, что у Чалого на удилах слюни повисли, но он лишь покачивал головой в такт шагам, добросовестно пускаясь рысцой под каждый пригорок. Конь знал, что на сегодня это последние горки и спуски. Дома его ждет добрая охапка сена и ведро воды.
И тут из ельничка метнулся через канаву какой-то зверь. Кто это был - волк или косуля, - Чалый так и не успел разглядеть. Он вздрогнул и понесся вскачь под гору. Прямо по рытвинам, по обнаженным корневищам затарахтели колеса, и Вайнаускас спросонья стал нащупывать вожжи.
Вскоре Чалый выбился из сил и успокоился. А Вайнаускас все никак не мог прийти в себя. Куда это его занесло? Вокруг лес, смеркается, лошадь вся в мыле... Затем он почувствовал под рубахой что-то липкое. Глянул - мать честная! Кишки наружу!..
Почувствовав внезапную слабость, Вайнаускас без сил плюхнулся на свое ложе и с трудом пошарил во внутреннем кармане. Денег в пиджаке не было.
"Все ясно - прирезали...
– сокрушенно подумал Вайнаускас.
– Из-за пары червонцев, ради чужих денег... В самом расцвете сил, в самом соку... Не напрасно-таки глаз дергался..."
Вот чудеса: живота-то вроде бы и нет, а подкрепиться снова охота. И такая слабость накатывает, - кажется, закроешь глаза, да так никогда и не проснешься. Уставившись на звезду поярче, Вайнаускас принялся размышлять о том, как он объяснит все это своей жене Анцеле, если, конечно, бог даст, доберется до дому.
"Прощай, Анце, - скажет он, сжимая ее руку.
– Поколачивал я тебя, правда, но ведь любя. Знай, что зарезали меня при исполнении служебных обязанностей, так что требуй пенсию, какую положено, и поставь мне на нее памятник..."
В горестных раздумьях время пролетело быстрее, и Чалый в конце концов дотащил телегу до дому. Анцеле, выскочив из хлева с фонарем в руке, накинулась было на мужа с бранью за то, что припозднился, что столько проболтался бог весть где, но тот лишь заохал в ответ и велел жене посветить у него под рубашкой.
– Вспороли меня, как рыбу...
– сказал он, с трудом переводя дух.
– Готовь одр и свечи, жена...
При виде сизого желудка под рубахой Аницета закричала не своим голосом и, громко причитая, выволокла из дому подушку и постель. Укрыла мужа, подоткнула под него одеяло, сама уселась на облучок
– Да будет тебе, Анцеле, мучаться и меня терзать, - беззлобно попенял жене умирающий.
– Новый живот мне все равно не приставят, а без живота разве жизнь...
Но Вайнаускене, обливаясь слезами, лишь нахлестывала коня да протяжно взвизгивала:
– Н-но-о-о! Н-но-о-о!
Чалый с громким хрипом мчался вперед, словно мехами, втягивая на бегу воздух задыхающимися легкими. Силы его с каждым новым пригорком таяли, и на одном крутом холме он даже споткнулся, ударившись мордой о камни. Но кнут не давал ему ни минуты роздыха. Хрипло дыша, Чалый поднялся и снова пустился рысью, тряся головой, брызгаясь кровавой пеной, пока наконец Вайнаускене не остановила его у дверей больницы.
Своими криками и слезами Аницета подняла на ноги не только дежурных сестер, но и уснувших больных. Хирург тут же из дому примчался в больницу.
– Доктор, миленький, ради бога, спаси!
– рыдала Вайнаускене, норовя поцеловать хирургу руку.
– Или сам заштопай, или в Вильнюс отправь, только не дай человеку помереть.
Хирург успокоил женщину и, на ходу надевая халат, отправился в операционную. Возле больного уже хлопотал дежурный врач. Напуганные жуткой травмой, сестрички в марлевых масках готовили стол к операции, звякали инструментами и уже успели сделать раненому какой-то укол. Дежурный врач взял руками в перчатках ножницы и осторожно разрезал на Вайнаускасе рубаху. Тот оскалился и скрипнул зубами. И тут с его тела что-то соскользнуло и шмякнулось на землю.
Поначалу врач глазам своим не поверил:
– Это еще что такое?! Взгляните, коллега...
Сестры не могли устоять на месте, они всплескивали руками и прямо-таки помирали со смеху, а больной никак не мог взять в толк, что говорят ему эти два доктора.
– Поднимайся, человече!
– похоже, требовал один.
– Возьми одр свой и иди...
– Свершилось чудо!
– вроде бы уверял другой. Вайнаускас сел, ощупал свою кудлатую грудь и понемногу стал соображать, что происходит.
– Доктор, - угрюмо сказал он, - пусть это останется между нами. Ведь с трудящимся человеком любая напасть может приключиться... Ну, притомился я, выпил чуток, а надо мной подшутить вздумали... И это над инвалидом второй группы...
Он до тех пор упрашивал, умолял и даже угрожал, покуда врачи и сестры не пообещали - никому об этом ни слова.
– Все в порядке!
– буркнул Вайнаускас плачущей жене, выходя из больницы.
– Что надо, вырезали, а что осталось, то при мне... Ну, и чего вылупилась? Цыц! Не вздумай отнимать время у занятых людей. Скажи докторам спасибо, и поехали.
Чалый лежал между оглобель, похожий на жеребенка, на лужайке, - подогнув ноги и уткнувшись носом в землю.
– Вставай!
– пнул его в бок Вайнаускас.
– Развалился, как корова... Оглоблю сломаешь. Ну?!