Чандрагупта
Шрифт:
своего пути.
Чанакья, выйдя из покоев Мурадеви после разговора с ней, ликовал всей душой. Разве думал он,
направляясь в Паталипутру, что так быстро продвинется на пути к своей цели? И вот все складывалось как
нельзя лучше. Он не сомневался, что обрел в Мурадеви преданнейшую сообщницу. А ведь он не открыл ей
главного. Намекни он только, и она не пожалеет сил ради достижения поставленной им цели.
Узнав Мурадеви, он видел теперь, что эта женщина способна
отомстить за пережитые страдания. А для того чтобы возвести своего сына на престол и подарить ему знаки
царской власти, она сможет, он был в этом уверен, совершить и десять и сто великих подвигов. Но брахман не
спешил пустить в ход крайнее средство.
Тщательно взвесив все возможные способы добиться свободного входа в царский дворец, он остановился
на одном, который представлялся ему самым удачным.
Чанакья намеревался теперь отправиться в свою обитель на берегу Марудвати в Гималаях, с тем чтобы
вернуться в Паталипутру уже с Чандрагуптой, которого он представит как сына раджи киратов, племянника
Мурадеви, а сам будет сопровождать юношу на правах воспитателя и наставника.
Брахман мог бы уже уйти из города, но надумал сделать еще одно дело. Он хотел заручиться дружбой
монаха Васубхути, которая еще не раз могла пригодиться ему. Поэтому он решил рассказать монаху то же, что
сочинил для Вриндамалы и Мурадеви. Итак, прежде чем покинуть Паталипутру, Чанакья появился в монастыре
у Васубхути. Монах был у себя. Брахман почтительно приветствовал его и сказал, что хочет поговорить с ним
наедине. Они удалились в укромное место, и Чанакья стал уверять Васубхути, будто очень сожалеет, что так
долго вводил в заблуждение столь благочестивого монаха, что не открыл сразу правду о себе, и теперь просит
прощения за обман. Простодушный монах попался на крючок его учтивости и сам стал утешать Чанакью.
— Я не сержусь, благородный брахман. Так и следует вести себя благоразумному человеку в чужом
месте.
Чанакья сумел польстить монаху, красочно описав, каких мучений стоило ему скрывать правду перед
человеком, для которого неприемлем путь лжи. Во время их беседы в монастыре появилась Вриндамала, и
Чанакья стал расточать похвалы добродетелям верной служанки. Под конец брахман сказал:
— Я открыл ей, кто я и зачем пришел в Паталипутру, и только с ее помощью встретился с Мурадеви.
Теперь мое дело сделано, и я могу уйти. Я счастлив, что вернусь к Майядеви с добрыми вестями. Мне пора
уходить. Прошло много времени, и раджа киратов уже, верно, беспокоится. И меня ждут дела в моей обители.
Прощаясь с монахом, Чанакья как бы между прочим
— Раджа киратов собирался послать как-нибудь своего сына в Паталипутру погостить у Мурадеви да
поучиться управлять государством у раджи Дханананда. Если так случится, то, может быть, раджа киратов
пошлет меня сопровождать юношу. Тогда мы еще увидимся.
Пока он так говорил, Вриндамала понемногу оправилась от смущения, пришла в себя от похвал и
решилась спросить брахмана насчет тех слов, какие обронила Мурадеви при расставании с Чанакьей.
— Мурадеви? — удивился брахман. Мурадеви послала привет матери и брату. Да ты сама знаешь, что
обычно передают женщины с теми, кто держит путь в их родительский дом. То же сказала и Мурадеви. Я даже
толком все и не запомнил. Понял главное, что она счастлива, что кончились ее горести. Еще просила, чтобы
прислали к ней племянника. Вот и все, пожалуй.
— Нет, нет, — воскликнула Вриндамала, — это не были слова привета! “Хорошо, что ко мне придет
помощь. Но если бы этого и не случилось, я все равно исполнила бы свою клятву”, — вот что она сказала. И
хорошо слышала. Что это значит?
Чанакья слегка смутился от неожиданности, но сумел это скрыть и, точно что-то припоминая,
пробормотал:
— “Клятва”? “Помощь”? Она так говорила? Что-то я не помню. Нет… нет… Кажется, в самом деле… Да,
она сказала, что хочет, чтобы кто-нибудь из родных приехал поддержать ее. Сейчас она в милости у раджи, но
счастье переменчиво, а враги ее не дремлют, так хорошо было бы иметь около себя кого-нибудь из близких. До
сих пор родные словно забыли про нее, но теперь пусть явится кто-нибудь, мать или племянник. Иначе она и
думать забудет, что есть у нее родительский дом, и никого больше видеть не пожелает. В том и была ее клятва.
Ничего больше.
Вриндамала недоверчиво выслушала брахмана; она почему-то усомнилась в истинности его слов. Нет, не
о той клятве говорила Мурадеви, — так чувствовало ее сердце. Но она ничего не спросила у Чанакьи и спрятала
глубоко в душе свои сомнения.
На другой день брахман покинул город. В пути он думал о том, чего уже достиг и как много еще
предстоит сделать для исполнения задуманного. Он нащупал трещину в здании царского благополучии, он
приобрел верную помощницу. Но как быть дальше? Он пообещал, что вскоре вернется в Патилпутру с
царевичем, будто бы сыном раджи киратов, который, пользуясь родством, сможет завершить свое воспитание
при дворе Дханананда. Но сам он, Чанакья, беден, а Чандрагупта взращен пастухами. Где взять нужные