Чапаята
Шрифт:
Офицеры и солдаты штыками толпу подгоняют. Под дулами винтовок и наганов мужики идут.
Белогвардейцы верно рассчитали: мы не станем стрелять по безоружным людям. Скрываясь за их спинами, белые надеялись вплотную приблизиться к красногвардейскому отряду и атаковать нас.
Так бы, наверное, оно и случилось, если бы не мужество и сообразительность людей, которых белые гнали впереди себя, как стадо.
Когда офицеры выгоняли жителей за село, те еще не ведали, куда идут. Думали — на расстрел.
А когда увидели
И тогда один из мужиков во весь голос крикнул:
— Ложись!
И сам упал первым.
За ним и остальные рухнули в снег. И стал виден белогвардейский строй.
— Огонь! — скомандовал Рязанцев.
Защелкали выстрелы, затараторил пулемет.
Воспользовавшись паникой в офицерских рядах, крестьяне стали торопливо переползать к нам.
Мы ворвались в Березово.
Впереди, за железной оградой, — больница, ставшая офицерским штабом. Там, в подвале, томятся наши товарищи. Необходимо было во что бы то ни стало освободить их.
Но тут больничные ворота распахнулись, и нам навстречу, сверкая саблями, выскочили офицеры на конях.
Я вскинул винтовку и выстрелил. Передний всадник выронил саблю и вывалился из седла. Лошадь поволокла его за собой: нога застряла в стремени. Остальные же офицеры помчались прямо на нас, врезались на полном скаку в наши ряды.
Я побежал, чтобы подобрать в снегу белогвардейскую саблю, и вдруг вижу: лошадь с подстреленным офицером ко мне скачет. Недолго думая, я отцепляю убитого от стремени, вскакиваю на коня и галопом — к нашим.
И тут слышу выстрел. Совсем рядом. По мне стреляют?
Оглядываюсь — дуло винтовки из плетня торчит.
Поворачиваю коня. И вдруг — новый выстрел. Снова мимо!
«Ну, — думаю, — сейчас задам перцу!»
Подскакиваю к плетню и вижу — на снегу съежилось что-то рыжее. Шерсть вздыблена. Должно быть, со страху. Зверь?
Склоняюсь с коня и кончиком сабли пытаю, что за диковина?
И тут «зверь» как вскрикнет человеческим голосом и вприпрыжку от меня.
Гляжу — да это же вовсе и не зверь, а мой бывший управляющий Тужилкин Иван Павлович! Сразу-то и не признаешь. Ишь как вырядился — в лисьей шубе и лисьей шапке.
Побежал он от меня что есть духу. А я — за ним вдогонку.
Все ж таки настиг я его. А он раз — шубу накинул на голову лошади. Она на дыбы.
Тужилкин воспользовался нашей заминкой и шмыгнул в ближайшую калитку.
Хотел я было с коня соскочить да и сцапать этого двуногого зверя. Но тут, слышу, товарищи меня кличут — у них с белогвардейскими всадниками сражение идет, моя помощь требуется.
Не стал я догонять Тужилкина. Шубу его на плетень бросил. А сам поскакал туда, где бушевала главная схватка. Там стена белогвардейцев — и пеших, и конных — на односельчан моих навалилась.
Новопетроградцы бились бесстрашно.
А сил становилось все меньше и меньше…
И
— Товарищи! Еще немножко поднатужьтесь. Одолеем мы их, проклятых…
Следом — другой голос, восторженный:
— Ура! Подмога спешит!..
Я обернулся. Вдоль села с гиканьем мчалась к нам конница.
Впереди — Чапаев. И наш Петька летит следом.
Клинки чапаевских кавалеристов обрушились на белых. Они — врассыпную. Да где там! Разве от чапаевской конницы скроешься!
Стали беляки в плен сдаваться.
Возле офицерского штаба Чапаев спрыгнул с коня, спросил нетерпеливо:
— Где Топорков? Кто знает?
Петька Козлов тут как тут:
— Я знаю, товарищ Чапаев!
— Веди! — приказал Чапаев и зашагал за Петькой.
Мы с Рязанцевым — за ними.
Петька вел нас сначала по больничному коридору. Потом спустились по каменным ступенькам. Остановились перед железной дверью с надписью «Морг».
На двери тяжелый замок. Я трижды ударил по нему прикладом, и дужка отскочила. Дверь открылась со скрипом. На нас дохнуло холодной, затхлой сыростью с примесью тяжелого сладковатого запаха.
Во мраке было трудно что-либо разглядеть. Я чиркнул спичкой, и мы увидели перед собой страшную картину.
На земляном полу рядом со смертельно исхлестанным нагайками председателем Березовского Совета лежали наши односельчане. Они едва могли двигаться.
Топоркова можно было узнать с трудом. Лицо изувечено, над опаленной бровью густо запеклась кровь. Шинель вся изодрана.
От пленных мы узнали, что полковник вместе с Тужилкиным жестоко пытали Илью Васильевича, горящей свечой обжигали ему лицо. Топорков держался стойко, о пощаде не просил. Просил о другом — не истязать пленных товарищей.
Вышли во двор. Там отдыхали после боя чапаевцы. Молодой чубастый кавалерист в окружении красногвардейцев что-то весело рассказывал, потрясая лисьей шубой.
Шубу эту я сразу признал и сказал Чапаеву:
— Да тут, по-моему, ваши кавалеристы делят одежку Тужилкина.
— Это того, кто у вас, Константин Иванович, самовар с медалями отобрал? — вспомнил Чапаев.
— Его самого! — подтвердил я.
— А ну-ка, глянем, что за шуба.
— Лисья, — объяснил я. — Тужилкин бросил ее, когда от меня удирал.
Чапаев засмеялся:
— Выходит, обхитрил он вас, Константин Иванович? Скрылся? А жаль. Коли убежал, может против нас снова пойти. Нельзя было упускать его.
Кавалерист тем временем, набросил шубу на свои широченные плечи и, подбоченясь, насмешливо воскликнул:
— Чем не ухарь-купец?
Чапаев подошел поближе к весельчаку и приказал строго:
— Отдай шубу вон ему, — он кивнул в мою сторону. — Это его трофей.
Я шубу не взял. Сказал Чапаеву:
— Пусть Топорков ее носит. Она ему нужнее. Шинель на нем вся истерзанная и сам едва живой.