Чапаята
Шрифт:
— Самому Чапаеву? Вот здорово! — обрадовался я. — Он тебе за храбрость его подарил? Да?
— Если бы… — дедушка, смутившись, пощипал усы. — Да что там греха таить, бинокль украден был у Чапаева.
Я посмотрел на дедушку изумленно.
— Ты что думаешь, я украл? Что ты! — отмахнулся дедушка. — Чапай мне все одно что отец родной. За ним я без оглядки в красное войско пошел.
— А кто ж тогда?
— Васятка, сынок мой.
— Дядя Вася? — я никак не мог представить родного дядю — лучшего в районе комбайнера — жуликом. — Такой большой, —
— Это сейчас он большой. А тогда, как и ты, под стол бегал.
— Я под стол не бегаю, — возразил я. — Я в школу бегаю.
— Ну-ну, не обижайся, — успокоил дедушка. — Ты и впрямь парень хоть куда — азбукой овладел. А Васятка в твои годы безграмотным был, несознательным. На чужой бинокль позарился. Теперь бинокль твой, и ты знать должен, как было дело…
А началось все, внучек, в тот день, когда Чапаев второй раз в Новый Петроград приехал.
Прямо с дороги он ко мне в дом нежданно-негаданно нагрянул. И не один. С ним товарищи его боевые — Топорков с Плясунковым.
Василий Иванович поздоровался за ручку со мной и женой моей, твоей бабушкой Екатериной Харлампиевной.
Потом малыша Васятку стал к потолку подбрасывать.
Тому радостно. Визжит от удовольствия как оглашенный и ногами дрыгает.
Чапаев поставил его на пол и обратился ко мне:
— Не забыли, Константин Иванович, как на чай звали? Вот мы и пришли к вашему самовару с медалями. Не выгоните?
— Да что вы! — замахал я руками. — Как можно! Такую честь оказали…
Гости стали раздеваться. Шинели на крюки за печкой повесили. Василий Иванович бинокль на скамейку положил и, как бабочку, папахой накрыл.
Все, что было у нас в доме съестного, мы с Харлампиевной на стол выложили. А Иван Михайлович Плясунков из полевой сумки достал сахару целых семь кусков.
Чай мы пили на этот раз по-барски, внакладку.
Чапаев три чашки выпил. Потом поднялся и сказал:
— Ну, пора и честь знать. Спасибо, Константин Иванович, за хлеб-соль, за чай внакладку! Истосковался по самоварному чаю. Чаще приходится пить из походного котелка, с дымком.
Топорков с Плясунковым тоже поблагодарили за чай. И все трое одеваться стали.
Чапаев — шинель на плечи, папаху — на голову и первым — за дверь.
Я за ним следом.
У ворот Чапаева поджидали три всадника. Двое — совсем еще юные, бравые и рослые ребята, с саблями на боку. Третий — бородатый мужик на белой лошади, с биноклем на ремешке.
Я глянул на Чапаева. А он без бинокля.
— Подождите на коня садиться, — кричу ему. — Бинокль забыли.
— А ведь верно! — спохватился Чапаев. — Когда пришел, бинокль был при мне. А теперь нет. Куда задевался?
Возвратились мы в избу, стали искать.
На скамейке за печкой бинокля не было. Словно в воду канул.
Все углы в избе оглядели, под столом и даже под кроватью шарили. Нигде нет. Что за напасть такая?!
Заглянул я на печку. И вижу — в темной глубине там сынок мой, Васятка, скукожившись, сидит
— Вот он! — докладываю Чапаеву. — Вор на печи!
— Выходит, — сказал Василий Иванович, — пока мы с вами, Константин Иванович, чаевничали, он под мою папаху заглянул…
— Надо же, — вздохнул я, — у красного командира бинокль украл…
— Разведчики, они такие, — ухмыльнулся Чапаев. — Что где не так лежит, враз приметят! Зоркий народ!
Потянул я Васятку за рубаху с печи.
— Слазь, — говорю, — немедленно. Не то…
А он туг как заревет — аж в ушах звон.
— Не отдам! — кричит. — Мой бинокль! Я в красные разведчики пойду! Без бинокля не примут. У-у-у!!!
Так и не слез с печи.
Чапаев пожалел его.
— Ладно, — говорит. — Разведчику без бинокля и вправду нельзя. Пусть тут и остается. Бинокль поможет вам, Константин Иванович, и сынку вашему, лучше разглядеть, где свои, а где чужие.
Ушел Чапаев. А бинокль у нас остался.
С к а з ш е с т о й
БЕДНЯКИ — ВСЕГДА ЗАОДНО
Дня не проходило, чтобы дедушка не вспомнил что-нибудь интересное о своих друзьях — чапаевцах из Нового Петрограда. Я слушал его и завидовал: вот бы и мне такую, как у дедушки, героическую жизнь и таких друзей — солдат революции!
— И в мирной жизни, скажу тебе, внучек, человек способен ох какие громкие дела совершить, — успокаивал меня дедушка. — Главное — не ленись и за дело общее борись, а не только сам за себя. Чапаев терпеть не мог тех, кто лишь о себе заботился. Он о других думал. Однажды и нам, новопетроградцам, урок преподнес…
Никогда мне не забыть тот декабрьский день на сельской площади. Народу собралось полным-полно. Каждый вперед норовил протиснуться.
Там, впереди, возвышался каменный постамент с ровной площадкой наверху — для памятника.
Когда-то, еще при самодержавии, постамент построили. Кулаки думали скульптуру царскую здесь поставить. Но не успели. Революция помешала. Народ сбросил царя с престола, и не нашлось больше желающих памятник ему сооружать. А постамент вот остался. Стал он шишкой на площади. Сбоку из кирпичиков ступеньки сложили. Взбирайся по ним на самую верхотуру и выступай сколько захочется.
Вот и теперь, заслышав, что на сельскую сходку пожаловал не только Василий Иванович Чапаев, но еще и мужицкие делегаты из деревень соседних, наша беднота сбежалась на площадь со всех улиц.
Первым на возвышение шагнул Илья Васильевич Топорков. Поправил кобуру на боку и звонким, чистым голосом возвестил:
— Прежде всего, товарищи-граждане, поприветствуем гостей наших, тех, кто со стороны к нам пожаловал, — и Топорков кивнул на стоявших перед ним внизу у пьедестала Чапаева и приезжих мужиков. — Вот они! Военный комиссар уездный, которого все вы хорошо знаете, и посланцы из ближних деревень — из Студенцов и Суховки. У них к нам какое-то дело…