Чародей и сын
Шрифт:
— С каких это пор осуждение священника приравнивается к богохульству? — шепотом спросил Магнус у Рода.
— С тех самых, как священник так решил, — прошептал в ответ его отец. — Тише, сынок, сиди и слушай.
Робле прищурился.
— Я на тебя буду плохо смотреть, пока ты не дашь мне кружку эля.
На лбу Корина залегли глубокие морщины. Он отвернулся и принялся вытирать пыль с полок.
Робле стоял и мрачно таращился в спину трактирщика.
Корин строптиво расправил плечи. Закончив работу, он решительным шагом ушел
Робле горько вздохнул и опустил глаза.
Магнус посмотрел на Рода, встал и подошел к стойке. Наклонившись, он снял с крючка пустую кружку и поманил Робле пальцем. Тот изумленно глянул на незнакомца и пошел следом за ним к столу. Род и Магнус налили ему эля из своих кружек.
— Пейте, — сказал Магнус, поставив кружку перед Робле. — Мы не из вашей деревни.
Робле медленно смерил незнакомцев с головы до ног взглядом, в котором читались и подозрительность, и радость.
— Выпью, — проворчал он. — И благослови вас Бог, люди добрые. — Его губы скривились в невесслой усмешке. — Ежели, конечно, для вас что-то значит благословение грешника и отверженного.
— Что до меня, то лично я никого грешником объявлять не стану, — заметил Род. — А благословение отца семейства, без сомнения…
Робле уныло опустил плечи.
— Я уж больше не отец. Так что не называйте меня так, добрый человек.
Трактирщик вернулся и замер на пороге, ошеломленно вытаращив глаза. Но, видимо, он сразу вспомнил о том, что ему на Робле и емотреть-то запрещено, и потому поспешно отвернулся.
Магнус решил не останавливаться на достигнутом. Он подошел к стойке и позвал трактирщика:
— Эй, почтенный! Подлей-ка мне эля, пожалуйста!
Корин обернулся, зыркнул на гостя и натянуто улыбнулся.
— Сейчас, сейчас, сударь. — Он наполнил кружку Магнуса, снял с крючка чистую, налил и в нее эля до краев. — А это — папаше вашему.
И пулей умчался в кухню.
— Ага, — пробормотал Магнус, вернувшись к столу и сев. — Стало быть, какое-то дружеское чувство у него все-таки имеется.
— Корин всегда был добросердечен, — объяснил Робле. — Так вы, стало быть, сынок этого доброго господина?
— Имею честь быть им.
Род посмотрел на сына удивленно и довольно.
— Это священная связь, — с хрипотцой выговорил Робле и посмотрел на Рода. — Вы радоваться должны.
— Добрый совет, — медленно проговорил Род. — Я и радуюсь.
— Я вам вот еще что скажу: уходите из этой деревни, да поскорее. Епископ непременно разгневается из-за того, что вы обошлись со мной по-доброму, и кюре разозлится, и алтарники, и монахини. А кого они возненавидят, того и все остальные невзлюбят. Так что, ежели вас невзлюбят наши церковники, все в деревне станут на вас косо глядеть — только за то, что вы со мною заговорили. Это ведь нынче грех большой.
— Потому что так церковники с амвона возвещают, да? Что ж, а мы все же, пожалуй, рискнем. Это хорошо, что мы не здешние.
— Но странно, что они так ведут
Робле пожал плечами.
— Есть одни добродетели, а есть другие. А что до проповедей до ихних, так они вам скажут, что послушание куда важнее любви.
— Послушание? — Род сдвинул брови и посмотрел на Магнуса. — Что-то не припомню, чтобы оно значилось в перечне важнейших добродетелей.
— Так тут все дело в вере, сударь. Ежели кто верует, он послушен Слову Божьему.
— А Слово Божье — это как священник скажет?
— Ну да. А он говорит, что выше веры добродетели нет.
Магнус покачал головой и процитировал: «А пока пребывают сии три: вера, надежда, любовь — но любовь из них больше» [8] .
Робле изумленно взглянул на него.
— Кто это сказал?
— Святой апостол Павел. Это строки из Первого Послания к Коринфянам.
— Священник не читал нам такого с кафедры.
8
Кор. 13:13.
— А сами вы читать не обучены?
— Нет. Только ученые люди могут верно толковать Слово Божье. А другим читать не положено.
Род кивком указал на дверь.
— А я так понял, что парни, которых мы видели нынче утром, грамоту изучают?
— Алтарники? Да. Они избраны за ум и веру.
«Читай: «За фанатизм и готовность все делать так, как скажет епископ», — мысленно интерпретировал Род.
— Они от многого отказываются. Ваши сосе… люди в вашей деревне говорили мне, что церковный причт и монахини вправду ведут очень строгую жизнь.
— Что да, то да, — кивнул Робле. — У священника вечно глаза блестят, так он предан своей вере. У каждого из церковников наших есть домик при церкви. Ну у епископа, само собой, дом побольше, чем у прочих. К ним никто не ходит, только они сами друг к дружке наведываются. Нет, они вправду чисты и истовы в своей вере.
— Если истовости в вере достаточно для того, чтобы сделать человека хорошим. Да. Ну и, конечно, умение щадить чужие чувства — также немаловажное духовное качество.
— Это вы, сударь, про милость толкуете. Но она отступает на второе место или даже на третье, когда нужно защитить чужие души от ереси или же себя самого — от ошибок.
Магнус нахмурился.
— А вы сами-то верите в это?
Робле поджал губы.
— Нет. Из-за этого самого Рануфф, мой мальчик, обезумел от тоски — он был пытлив, хотел до всего сам додуматься, понимаете? Он с монахинями спорил, когда еще совсем малышом был. Говорил, что, дескать, ежели Духа Святого нету, так Его и не следует отдельно именовать, и что ежели Христос — не Бог, так Он такой же сын Божий, как все мы.
Род присвистнул.
— Ничего себе! Представляю. Такие речи для них — все равно что кипятком ошпарить!