Чародейка
Шрифт:
– Ты завистливая стервочка, ведьма! – Растянулся в улыбке большой, как у скомороха, рот Сурэя.
– А ты - идиот, - не осталась Инара в долгу.
Антрида спокойно смотрела, как чужая кровь соединяется с её собственной. В этой невозмутимости было нечто-то от того холодного спокойствия, которое обычно представляешь у эльфов, читая Толкиена. Размеренная мудрость, не желание размениваться на бытовые мелочи и нечеловеческая глубина восприятия.
Когда подошла очередь Сандара, рука Надежды дрогнула.
– Прости, - прошептала
– Не извиняйся, - покачал головой он.
Глядя на широкоскулое, крупноносое, с широким лбом под седеющими висками, лицо, в котором по настоящему хороши были глаза, да и то, не необычностью разреза, цвета или густотой ресниц, а выражением – спокойным, вдумчивым, Надежда задалась вопросом – почему её так тянет к Сандару? Простому, грубоватому, немногословному? Потому ли, что доброта в глубине этих серых глаз не могла оставить её равнодушной? Или причина её сердечной склонности в том, что из всех знакомых в новом мире он больше всего похож на привычного, простого мужчину? Без всякой томности, магичности, и излишней красивости?
– Все, - Надежда стянула перчатки и маску. – Теперь ложитесь и ждите. Если кто-то почувствует помимо жажды боль в суставах, - немедленно предупредите.
Пятеро друзей улеглись на заранее заготовленные кровати.
Надежда села за стол. Сколько раз во время работы она сетовала на обилие ненужной бумажной волокиты, а теперь так хотелось занять руки авторучкой, а мысли - отчетом.
Взгляд её то и дело возвращался к Сандару. Воин держал Антриду за руку и что-то тихо говорил. Успокаивал? Поддерживал?
– Мне жарко, - обиженно заявила Инара, сбрасывая камзол - магичка предпочитала мужскую одежду.
Надежда поспешила поднести ей чашу с водой.
– Жажда, жар и повышенная раздражительность – предвестники болезни. Вот, выпей.
– Слышала, Инара? – хихикнул Сурэй. – Насчет повышенной раздражительности? Теперь понятно, почему тебя всегда так сложно выносить? Потому что моровье у тебя давно и глубоко в ягодицах засело.
– Да пошел бы ты лесом, остроумник хренов. Если бы не дурацкое зелье вашего драгоценного талисмана, в твоих ягодицах засело бы кое-чего похуже.
– Что же может быть хуже этой заразы?
– повернул голову Паркэс.
Его глаза то и дело встречались с глазами Надежды. И огонек в них почему-то раздражал её. Он был неправильный. Слишком заинтересованный.
– Моровье исторгает из тела душу, оставляя бездушную плоть передвигаться по земле. Это проклятье, хуже которого не придумаешь, - выдохнула Антрида.
– Не беспокойся об этом. Наша чистюля в белых одеждах побеспокоиться прибраться. Правда, Джайна? Ты ведь не позволишь нам пачкать твой чистенький кабинет?
– Инара, - заткнись!
– Привычно бросила Антрида.
– Да у неё просто обострение в названной ягодичной области, так называемая восса играет все сильнее, - измывался Сурэй.
– Как же ты мне надоел! Когда-нибудь наколдую стоячку на твой язык.
– Если уж тебе пришла охота наколдовывать стоячку, я бы на твоем месте избрал другой орган. Мы бы оба получили при этом гораздо больше удовольствия! – подмигнул Сурэй.
Инара низко засмеялась.
– Если ваш Талисманчик нас не угробит, обещаю подумать над предложением.
Надсадный хрип со стороны Сандара прервал «задушевные» дружеские беседы. Сердце у Надежды оборвалось: те трое, что погибли в деревне, тоже начинали с судорог. Конвульсии были плохим знамением.
– Что с ним?! – утратила привычную невозмутимость Антрида.
Надежда не отвечала, стараясь прикрутить извивающееся тело веревками к кровати, чтобы ненароком в горячке Сандар сам себя не поранил. Дело продвигалось из рук вон плохо, - слишком тяжелым, мускулистым и сильным был воин. На помощь поспешил Паркэс.
Разжав зубы, совместными усилиями влили воду Сандару в рот. Дрожь уменьшилась, но воин продолжал метаться по постели, словно раненный зверь.
Ухаживая за друзьями, Надежда успела позабыть о Чархане, наблюдающем за разворачивающейся перед его глазами процедурой. Если происходящее можно было так назвать. Она не вспоминала о нем, пока он не подал голос:
– Пока я наблюдаю весьма типичную картину. Надеюсь, что мой лучший воин не поднимется зомби?
Сандару приходилось тяжелее всего. Все признаки течения болезни являлись неблагоприятными.
– Я тоже очень надеюсь, - выдохнула Надежда. – Сандар, хороший мой, - сжимала она огромные ручищи, ставшие безвольнее кулачка младенца, - держись!
Чархан пригубливая вино, покачивал ногой. Острый носок сапога, окованный железом с какими-то, то ли рунами, то ли украшениями, поднимался и опускался, неприятно мельтеша перед глазами. Такие же металлические набойки мелькали на остром каблуке.
– Как ты предпочитаешь умереть, женщина? Я ценю твои усилия, но не похоже, чтобы кто-то собирался выжить.
Надежда яростно повернулась в сторону зеркала.
– Оставь меня в покое! Мне сейчас не до тебя, с твоими глупыми потугами на остроумие, ясно?! Убирайся.! Явишься через три дня, с добром или с худом. А сейчас просто - не досаждай!
Носок замер.
– Ты позволила себе повысить на меня голос.
– Да что ты? – саркастически перепросила Надежда. – Может быть явишься во плоти, и оттаскаешь меня в наказание за косы? Я уже сказала, убирайся! И повторю это вновь.
Прежде чем она сама сообразила, что делает, с руки сорвалась молния и в куски, вдребезги, разбила ни в чем не повинное зеркало. Зато ненавистный королевский облик померк, больше не отвлекая. Лишь когда, один за другим, друзья начали приходить в себя, и стало ясно, что все благополучно выжили, мысль о том, каким образом отольется самовольное изгнание его величества из процесса, зазвенела тревожным звоночком. Впрочем, её заглушала радость от успешного опыта.