Час девятый
Шрифт:
– Ну, мать, готова? – фальшиво-бодрым голосом спросил Михаил Федорович, поигрывая кнутом.
– Готова, Миша. Вот пальто одену – и все.
– Дойдешь сама до тарантаса?
– Дойду.
Оделась Анна Матвеевна, пошла к выходу – и обернулась с порога, оглядела все – и так сердце у нее сжалось, что кричать захотелось. Не понимая того, что делает, поклонилась она избе низким поясным поклоном и чуть не упала, да Михаил Федорович вовремя поддержал. У него н самого голос дрожал:
– Да ты что, мать, в уме ли? Как будто насовсем отсюда едешь. И думать не моги об этом, вылечат тебя, заживем лучше прежнего. Смотри, дети-то
– Да это я так, ничего, Миша, – виновато сказала Анна Матвеевна и подозвала плачущую Олюшку. – Не убивайся, доченька, вернусь я скоро, а ты учись получше да старших слухайся...
Олюшка вцепилась в нее – еле оторвал ее Гришка от матери. Сам он и слезинки не уронил и хоть и кривился иногда, но тут же улыбался. Варвара была поодаль, делала что-то ненужное сейчас.
Вышли во двор, усадил ее Михаил Федорович в тарантасе, укутал ноги старым полушубком, взмахнул кнутом – и поехали. С трудом повернулась Анна Матвеевна, оглянулась на двор, увидела Олюшку, Варвару, Гришку – и опять заболело у нее сердце. «Да что же это я? – подумалось ей. – Как будто и впрямь помирать еду... Бог даст, обойдется...» Но другой голос настойчиво подсказывал ей – не обойдется, кончается твой век, Анна... Может, еще годика два-три и удастся пожить, а больше – навряд ли. И опять – в который уже раз – вспомнился ей Егор. Болезнь его она знала досконально, при ней она начиналась, при ней и кончалась – и вот в такой же хмурый майский денек увозили его в больницу, а через месяц привезли обратно домой – умирать.
Но скоро эти мысли отошли, да и не до мыслей стало. Тарантас хоть и был на рессорах, и Михаил Федорович вез осторожно, но такая дорога была, что запрыгало, затряслось все, и боль, которая до сих пор тихо покоилась где-то внутри Анны Матвеевны, вдруг рванулась наружу, заполнила все тело. И километра еще не проехали, а уже взмолилась Анна Матвеевна:
– Миша, останови, ради Христа, передохнем чуток, мочи моей нет.
Остановил Михаил Федорович, Анна Матвеевна перегнулась на бок, да так неловко, что чуть не вывалилась. Поддержал ее Михаил Федорович – Анну Матвеевну тошнило, а наружу так ничего и не вышло. Подождали немного и снова поехали – медленно, объезжая колдобины и рытвины. Михаил Федорович молчал, жевал раскисший мундштук погасшей папиросы, боялся оглянуться на Анну Матвеевну – как бы самому не сорваться, не закричать, не заругаться в бога, в душу, в дьявола – «да за что же такая напасть?!» А ведь дороги впереди еще без малого двадцать километров, каково-то вынести это? Хоть бы дождя не было...
Но дождя в этот день не было. Несколько раз было хмурилось небо, но проходило стороной, из-за серых облаков ненадолго выглядывало солнышко – и сразу преображалось все. Ярко зеленели рощицы, холмы вдали вырисовывались ясно, как на картинке. Подумал Михаил Федорович – жить бы да радоваться, глядя на этакую красоту, если бы не проклятая дорога, не побелевшее лицо Анюты, не заботы по хозяйству, не свое никудышное здоровье, раскиданное по фронтам, концлагерям, изъеденное туберкулезом, ранениями и контузией.
В Давлеканово приехали уже вечером. За дорогу Анна Матвеевна раза три совсем было обмирала – тогда останавливался Михаил Федорович, брызгал ей в лицо заранее припасенной водичкой, Анна Матвеевна открывала глаза, стискивала зубы, чтобы
В больнице Михаил Федорович бывал уже не раз, дважды лежал там и сразу пошел в приемный покой, подал в окошко бумажку, нацарапанную неуверенной фельдшерской рукой. Сестра – молодая, накрашенная, п белом халате, – прочитала бумажку и протянула назад Михаилу Федоровичу, сказала:
– По таким направлениям не принимаем. Такую бумажку любой написать может, а нужно направление врача, и обязательно с печатью. Да и поздно уже сейчас, надо было до пяти часов приезжать.
Сестра говорила, не отрывая взгляда от книжки, и удивилась, что человек этот не берет назад свое направление и ничего не говорит ей. Она приготовилась выслушать обычную в таких случаях просьбу, на которую у нее давно уже был готов ответ, подняла голову – и очень не по себе ей стало. Лицо Михаила Федоровича побурело, а взгляд был такой, что приснится во сне – и закричишь от страха.
– Вот что, девонька, – хриплым голосом сказал Михаил Федорович, – врачей у нас в селе нету, и ехать за ними некуда. А что раньше пяти надо было – так я с утра выехал, и не дай бог тебе когда-нибудь такой дороги – седая станешь. Человек еле на ладан дышит, а ты мне тут печати в нос тычешь... А ну, – повысил он голос, – зови кого-нибудь, кто постарше тебя и больше на человека похож, а не то я тебе такое сделаю, что небо с овчинку покажется.
– А вы не грубите, – пролепетала сестра, но уж вставала и под тяжким взглядом Михаила Федоровича засеменила к двери, бросила на ходу: – Сейчас дежурного врача позову.
Дежурным врачом оказалась немолодая женщина с усталым лицом. Она не стала ни о чем спрашивать Михаила Федоровича, сказала только:
– Проведите меня к ней.
Посмотрела в лицо Анне Матвеевне, пощупала руку – и приказала сестре:
– Ко мне в кабинет, да побыстрее.
Тут она добавила еще несколько слов, которых Михаил Федорович не понял, и оттого, что смысл этих слов был непонятен ему, стало тревожно, заныло под сердцем. Он робко тронул врача за руку, спросил:
– Что у нее, доктор?
– Сейчас посмотрю, может, и сама что определю. Но вообще-то, пока не сделаем все анализы, вряд ли что известно будет.
– Так я подожду тут пока, если можно.
– Почему же нельзя, ждите.
С полчаса просидел Михаил Федорович на жестком диванчике, дымил одну папиросу за другой, стряхивая пепел в ладонь. Сестра из окошка поглядывала на него, но ничего не говорила. Тихо было. Михаил Федорович все посматривал на дверь, за которой была Анна Матвеевна, но и оттуда не доносилось ни звука. Наконец дверь открылась – медленно, с чуть слышным тонким скрипом, – и на тележке вывезли что-то, накрытое белым, – Михаил Федорович не сразу сообразил, что это Анна Матвеевна. Он пошел было за ней, но тут же вышла докторша, остановила его:
– К ней нельзя сейчас. Мы сделали ей укол, она теперь до утра спать будет.
– А-а, – протянул Михаил Федорович, не понимая, хорошо это или плохо. – А что вы нашли у нее?
– Зайдите, сюда, поговорим.
Она ввела его в комнату, где все ослепительно сияло чистотой, и Михаилу Федоровичу стало стыдно своих грубых кирзовых сапог, брезентового плаща, забрызганного грязью, и только сейчас он заметил, что держит в руке кнут, а в зубах торчит папироска. Он смутился, остановился на пороге: