Час мужества
Шрифт:
Полуостров Рыбачий
Перед отъездом на Северный флот меня вызвали в Совинформбюро к одному из ответственных работников этой организации С. А. Лозовскому. Человек крайне занятой, он без лишних слов сразу перешел к делу:
— На Севере мы тесно сотрудничаем с союзниками. Поэтому иностранные агентства теребят нас, просят побольше писать. Вы где собираетесь быть?
— В Мурманске, Полярном...
Лозовский повернулся, взглянул на карту, висевшую на стене, и ткнул пальцем в маленький «аппендикс», выступавший в море, — полуостров Рыбачий.
— Нас очень интересует
Полуостров Рыбачий и впрямь был самым далеким участком на правом фланге Северного фронта. Добраться туда с Большой земли было совсем не просто. Частые штормы, густые туманы. Если погода выдавалась нормальная и штаб флота давал «добро», то оказии на Рыбачий отправлялись не иначе как поздно вечером, с расчетом в темноте проскочить под носом у береговых батарей противника. Впрочем, и ночью пройти было не всегда безопасно: вдруг со стороны противника вспыхнет прожектор, нащупает суденышко, и по нему начинают бить орудия. Где-то далеко на центральных фронтах шла маневренная война, войска находились непрерывно в движении, а здесь фронт стоял неподвижно с сорок первого года. Люди «вросли» в скалы и стойко держались на занятых рубежах. Природа их не баловала, перед глазами одно и то же хмурое небо, голый бурый камень и свинцовые воды вечно сердитого Баренцева моря.
Большую часть года в этих краях зима. Налетит снежный заряд, в один миг закрутит вьюга, заметет дороги, люди по многу часов плутают по сопкам, пока не набредут на канаты, натянутые от жилья, или не услышат ударов гонга.
А поутру надо откопать землянку, занесенную снегом, заготовить дрова; приходилось охотиться на тюленей, чтобы из звериного жира изготовить свечи, — все это была суровая проза войны. Каждый день и час такой обычной будничной жизни были полны лишений и требовали от людей большого мужества. В этом я убедился, когда побывал на Рыбачьем.
В сумерках вместе с корреспондентом газеты «Краснофлотец», моим другом Андреем Петровым, спешим на пристань. На судно грузят ящики с надписью: «Елочные игрушки». Спрашиваем у командира, что за игрушки понадобились на Рыбачьем?
— Подарки для фашистов — фугасные и зажигательные, — шутливым тоном объясняет он.
Рассматриваем ящики. Действительно, из них торчат острые головки снарядов.
На палубе выросла гора «подарков». Их покрывают брезентом, увязывают, и буксир отходит от пирса.
— Часто бываете там? — спрашиваю старшину.
— Через день. За одну ночь обернуться не успеваем. Едва мы отошли, как в темноте из трубы повалил черный дым с огнем.
— На угле ходим, смола горит, — процедил сквозь зубы старшина. — Пускай тут лучше горит, чем там у противника на глазах.
Приближаемся к выходным воротам. Они закрыты. Нам приказывают вернуться. Старшина сыплет проклятиями.
— Не будет пути! — говорит он в сердцах.
Возвращаемся к пристани. С берега доносятся слова из репродуктора: приказ Верховного Главнокомандующего...
Все насторожились. Даже раздосадованный старшина приумолк.
Буксир подошел к причалу. Несколько человек
— Новороссийск взят!
У всех радостное возбуждение. Командиру буксира вручают пакет, и мы снова уходим. Бухту застилает туман.
— Сколько будем идти?
— Часов восемь.
На палубе ветрено. Спускаемся с Андрюшей в кубрик и, расстелив шинели, устраиваемся на скамейке. Кто-то вошел и возмущается:
— Черт возьми! Искры из трубы, как фейерверк! Лучшего ориентира для фашистов не придумаешь!
Я выхожу на палубу. Ветер рвет и мечет. Высокая, крутая волна. С носа летят соленые брызги. Из трубы валят искры. Поднимаюсь на мостик к командиру буксира:
— Чего это вы искрите?
— Как же не искрить, полгода трубу не чистили! Неделю просим на это дело. Не дают. Работка горячая, двух дней не удается выкроить.
Старшина просовывает голову в окно рубки, где над компасом мерцает лампочка, и уточняет со штурманом место нахождения нашего маленького судна.
Мы огибаем небольшой мыс и идем, прижимаясь и угрюмым черным скалам. Слева берег противника — район Западной Лицы. Там линия фронта, в воздух летят ракеты. Опасаясь десантов, противник по ночам освещает прибрежную полосу. Расстояние, отделяющее нас от гитлеровцев, невелико, поэтому батарее пристреляться ничего не стоит. Но темнота маскирует буксир, и нависшие над самым морем тучи скрадывают наш след.
Так идем часа полтора, и снова поворот. Входим в гавань, напоминающую озеро. Кстати, гавань так и называется Озерко. Полным ходом приближаемся к причалу, вернее, к барже, которая загородила причал. Баржа отходит, буксир швартуется, и люди тотчас же принимаются за разгрузку боеприпасов.
Моросит дождь. У причалов, замаскированные зелеными ветками, лежат мешки с мукой и... груда обломков сбитых немецких самолетов, приготовленных, видимо, для отправки на Большую землю.
Дорога ведет в глубь полуострова. Поднимаемся с Андреем по склону. На господствующих высотках расположены дзоты, траншеи, одиночные ячейки. С высоты открывается широкая панорама залива. Где-то там в сопках наша прославленная батарея бьет по вражеским кораблям, ведет дуэль с артиллерией противника.
Пробираемся вдоль телеграфных столбов. По опыту знаем, что линия связи всегда доведет до нужного места. Как ни странно, на всем своем пути мы не встретили ни души. Добравшись к дежурному по укрепленному району, первым долгом высказали свои замечания за такую беспечность. Дежурный смотрел на нас с улыбкой:
— Не беспокойтесь. Мы знали, где вы идете, следили за каждым шагом. Вы проходили под носом у наблюдательных постов, и мне все время докладывали о вас. Но ведь вы шли к нам, и потому не было резона вас останавливать...
К нашему изумлению, дежурный точно указывает, сколько раз мы останавливались и отдыхали.
Штабники укрепленного района встречают нас радостно. Они обжили землянки — это их дома.
Кое-кто спит. И мы с Андреем устроились на столах в землянке политотдела и заснули. В полдень отправляемся к заместителю начальника политотдела подполковнику Чернышеву. Федор Иванович, в недавнем прошлом секретарь Якутского обкома партии, своей внешностью, душевной простотой мало похож на военного.