Час печали
Шрифт:
– Я не чудовище! – произнес Колеску в полной тишине. – Я старался быть хорошим соседом. Все грехи я искупил сполна и хочу, чтобы меня оставили в покое. Я желаю жить как все!
– Живи где-нибудь в другом месте! – взревел один безликий голос.
– Меня официально выселяют. Я имею право оставаться в доме еще в течение двадцати девяти дней.
– Мы будем следить за тобой каждую минуту, ублюдок!
– Оградим детей от соседа-насильника! Оградим детей от соседа-насильника!
Колеску поднял руки и безмолвно просил прекратить скандирование.
– Да я ни разу в жизни ребенка не обидел! Ни разу!
– Конечно, только старушек, не способных постоять за себя! Убирайся в свое логово, а то я раскрою тебе череп и шею сверну! – не унимался кто-то.
Колеску увидел разгневанного оратора: длинноволосого мужчину с банкой пива.
– Карл, не стоит говорить такие вещи...
Труди Пауэрс сделала шаг вперед.
– Мистер Колеску, – начала она, – мы понимаем ваши проблемы, но и у нас есть права. Мы желаем нашим детям добра, хотим, чтобы они жили в безопасной среде. И за стариков беспокоимся. Нам, как и вам, не нужны неприятности.
– Тогда зачем все это?
– Пошел ты!
Труди быстро обернулась на выкрики, а затем снова обратилась к Колеску:
– Мы считаем, что вам следует переехать в более подходящее для вас место.
– В психушку, из которой ты вышел!
Теперь Труди только махнула рукой.
– Шон! Мы ведем диалог! – одернула она кричавшего. – Послушайте, мистер Колеску. Мы намерены приходить сюда каждый день, пока вы не покинете дом. Мы – полноправные граждане. Наши демонстрации будут мирными, но продлятся до вашего отъезда. Ваша собственность не пострадает.
Колеску стоял со стаканом в руке, отражаясь в объективах камер.
– Я тут живу. Хожу на работу. Вот и все!
Он смотрел, как солнце играет в золотистых волосах Труди. На ней были короткие джинсовые шорты, открывавшие длинные ноги, тенниски, носки и короткая белая майка с круглым вырезом. Ее длинный хилый муж вышел из толпы и поравнялся с женой. Его борода свисала над тонкой цыплячьей шеей. Колеску не раз видел его за рулем дорогой машины, облепленной наклейками "зеленых". Стикеры молили спасти чуть ли не всех животных на земле.
– В своих намерениях мы пойдем до конца! – запальчиво заявил он.
– Что вы имеете в виду?
– Джонатан! – Труди взволнованно одернула мужа.
– Имею в виду, что если останешься здесь, то будешь видеть нас каждый день до самой своей смерти.
– Послушайте, мне нечего скрывать. Я невиновен, я не причиню никому зла. И чтобы доказать это, я хочу кое-что дать вам. Пожалуйста, подождите.
– Давай, что там у тебя, придурок?!
Колеску вбежал в комнату и схватил одно из яиц, сделанных матерью, страусиное, с золотой отделкой и кружевами.
Он вынес свое богатство на улицу и встал перед объективами камер.
– Вот эта вещь – символ моих добрых намерений, она самое дорогое, что есть у меня на земле. Я
Колеску держал поделку обеими руками, словно редкую драгоценность.
– Возьмите, миссис Пауэрс, и все вы...
Репортеры придвинулись ближе. Их вид говорил о том, что они привыкли испытывать к себе ненависть. И плевали на это.
В отличие от Труди Пауэрс, которая принимала обожание и поклонение как должное. Она прекрасно знала себе цену, потому что была действительно красива и сексуальна. Труди медленно шагнула к Колеску. Ее лицо выражало уважение к себе и самоуверенность. Казалось, она исполняла роль своеобразного посредника, посла из мира добра в мир зла. И приближение к проклятому всеми Колеску приносило ей несказанное удовольствие. Труди собиралась принять безделушку из рук самого дьявола, и сделать это достойно и грациозно.
"Мое зло необходимо Труди как воздух, оно укрепляет ее веру в то, что она считает праведным", – подумал Колеску.
Труди обошла стороной журналистов, наступая на телевизионные кабели и не сводя прекрасных глаз с насильника.
Колеску протянул яйцо. Труди взяла его, всей своей сущностью выражая укор, а вместе с тем готовность к христианскому всепрощению. Дева Мария с иконы! Набожная, чистая и невозмутимая. Колеску слегка коснулся ее ладоней кончиками пальцев.
Затем он отступил назад и, бросив последний взгляд на толпу, быстро кивнул и вернулся в пока еще свой дом.
20
Билл гнал фургон, наслаждаясь свободой и скоростью. Стекла окон были опущены, и ветер бил ему в лицо. Гнев переполнял его, растекаясь по всему телу и ища выхода. Билл Уэйн – машина ненависти и возмездия!
Он обнаружил знававший лучшие времена пикап Ронни на парковке, у того входа, который находился ближе всех остальных к ювелирному магазину. Не обманула. Еще одна причина узнать ее поближе. Сегодня магазины в торговом комплексе закроются в девять. Значит, у него в запасе почти час. Отлично!
Времени вполне достаточно, чтобы поставить машину на тот самый строительный участок, который Билл присмотрел ранее. Ворота были прикрыты, но не заперты. Он въехал с потушенными фарами и пристроил фургон между двумя другими, побольше. Билл вырубил двигатель и сидел в тишине. С неба на него смотрел еще совсем бледный лик луны. Она казалась одинокой и немного смущенной. Теперь Биллу оставалось лишь добрести до остановки ночного автобуса, который доставит его к магазину и к Ронни.
В этот раз ему не понадобится "Ящик Пандоры", хитроумное приспособление для отключения сигнализации. Автомобиль Ронни слишком старый и дешевый, вряд ли он оборудован сложной системой защиты. Билла порадовало, что не придется тащить лишний груз. Это обеспечивало ему свободу действий. Главное – ткань, пропитанная хлороформом, пакет и верная фомка. И в путь налегке!