Час Самайна
Шрифт:
В конце августа произошла новая смена власти. На этот раз в город вошли войска Петлюры в составе Галицийской армии генерала Антона Крауса, а с левого берега подступили добровольческие войска Деникина во главе с генералом Бредовым.
В тот жаркий солнечный день Женя, подобно многим жителям города, пришла к зданию городской думы посмотреть на приход очередной власти. Думская площадь была окружена толпами любопытствующих, а на самой площади выстроились конные сотни галичан, готовясь к торжественному параду. Одеты они были в легкую полевую форму австро-угорского образца, с «мазепинками» на голове, на которых выделялся трезуб на желто-голубом фоне. Рядом выстроился отряд гайдамаков в широких
От соседки Женя узнала, что утром добровольческие войска генерала Деникина, находящиеся в Никольской и Предмостной слободке, неожиданным броском захватили цепной мост и разоружили стоящий там «запорожский» полк петлюровцев. Затем возник инцидент на Думской площади.
От двоевластия ничего хорошего не ожидали, город замер.
На следующий день Женя осторожно пробиралась по притихшему, почти безлюдному городу к Георгиевской больнице. Но страхи оказались напрасными. Стороны пришли к договоренности, и петлюровские войска мирно покинули город, отойдя на тридцать километров, к Василькову.
Деникинцы объявили войну памятникам, установленным большевиками, при этом разбили и бюст Тараса Шевченко на Царской площади. Свои памятники они устанавливать не стали, очевидно, предчувствуя, что продержатся здесь недолго. Женино сердце рвалось в Петроград, но это было невозможно из-за линии фронта.
На смену красному террору пришел террор белый. Ходили слухи об облавах в рабочих районах, о заложниках и расстрелах. Человеческая жизнь за последние годы потеряла цену. Обесцененные бумажные ассигнации — николаевки, керенки, рубли — имели по сравнению с ней большую ценность. Очередная власть, появляясь в городе, произносила демагогические речи о том, что она пришла с добром и справедливостью, которые в итоге оборачивались злом.
Женя все больше утверждалась в мысли, что между добром и злом нет большой разницы, раз они существуют так близко друг с другом. «Зло есть меньшее добро» — учил блаженный Августин. После очередной смены власти она убеждалась, что каждая несет лишь новые беды и тяготы жизни. Деникинский период был самым тяжелым в жизни города, и когда в октябре на смену ему пришли большевики, их встретили с неподдельной радостью. Но уже через день они вновь отступили.
Жить в прифронтовом городе, где происходила бесконечная чехарда со сменой власти, постоянными облавами, поисками врагов — притом что сегодняшний враг завтра мог стать хозяином — было очень страшно.
Женя работала в больнице, куда при каждой смене власти приходили представители новой власти и с пристрастием допытывались: почему вы, такие-сякие, лечили больных из противоположного лагеря? Как будто больные и раненые различаются в зависимости от того, под каким флагом воюют и какую веру исповедуют! Добрейший хирург Иван Григорьевич попал в мясорубку междувластий и сгинул.
Наконец в декабре снова установилась советская власть, и Женя начала поспешно готовиться к отъезду, не веря, что и на этот раз власть закрепится надолго. От Якова она больше не получала весточек и рассчитывала, что в Питере ему будет проще ее отыскать. Но уехать оказалось делом непростым. Пришлось обойти массу инстанций, вытерпеть унижения, а порой и прямые оскорбления, пока оформила документы на отъезд.
Единственным,
Дома оказалась лишь на Крещение. Начинался 1920 год.
Мама очень обрадовалась ее возвращению. Сердце Жени сжалось от жалости, когда она увидела, какой мать стала маленькой и хрупкой. Бабушка умерла голодной весной, и теперь мама жила в ее квартирке. Женину служебную квартиру по решению домкома передали семье рабочих.
Женя поселилась с мамой. На прежнем месте службы, в банке, ей отказали, пришлось встать на биржу без особой надежды на работу. Жене не верилось, что она отсутствовала чуть больше года: казалось, прошла половина жизни, настолько много было перемен. Жизнь в городе налаживалась, стало гораздо спокойнее, но призрак голода прошлой зимы еще жил в воспоминаниях питерцев. Но самое главное, Женя ощущала тот же недостаток общения, который преследовал ее в Киеве. Почти все ее знакомые оказались за пределами Петрограда, а те, кто остался, женились и остепенились. Из вокзальной шатии не было никого. Юноши воевали на фронтах, причем по разные стороны, девушки разлетелись кто куда. Жить вдвоем на жалкие гроши, которые получала мама, работая уборщицей, было невозможно. Положение иждивенки тяготило Женю. Каждый день она ходила на биржу в поисках работы, но, кроме разовых нарядов, нигде не могла получить места.
Однажды вечером, когда в очередной раз внутренний голос брюзжал о никчемности ее существования и о недопустимых ошибках, допущенных в прошлом, мама вернулась с работы на удивление радостная.
— Женечка, я нашла для тебя место! — с порога заявила она. — Правда, пока всего на месяц, но если себя хорошо покажешь, можешь остаться там постоянно.
— Мамочка, я тебя люблю! — радостно воскликнула Женя и обняла мать. — Где и кем?
— В учреждении, где я убираю, — в Институте мозга. На временную работу требуется машинистка, а ты ведь окончила курсы, работала в банке. Я уговорила Лидию Петровну, которая ведает этим вопросом, а ты завтра с самого утра беги на биржу, бери направление и скорее в институт, пока никто не перехватил это место.
Ночью Женя с трудом заснула. Никогда не думала, что столь прозаическое событие, как поиск места работы, может взволновать!
И вот она уже работает в Институте мозга и высшей нервной деятельности, которым руководит академик Бехтерев. В небольшой комнатке вместе с ней пять машинисток. Работы много, простаивать не приходится, к концу дня голова просто раскалывается от шума. Но Женя довольна: у нее есть работа, она не сидит на шее у мамы, у которой совсем плохо со здоровьем.
Все однажды происходит впервые… Так и случилось. В конце дня Лидия Петровна, старшая машинистка, подвела к Жене крупного мужчину в гимнастерке, в очках, лет сорока, с проседью в волосах.
— Знакомься, Женя. Это Александр Васильевич Барченко. У него срочная работа. Я не могу заставить тебя печатать после окончания рабочего времени, знаю, что по этому поводу скажет профсоюз, но если ты изъявишь желание… Словом, Александр Васильевич, договаривайтесь с Женей сами. — Она развернулась и ушла.
Мужчина стоял рядом с Женей и молча смотрел на нее. У него были черные, очень глубокие глаза, которые, казалось, пронизывали ее насквозь. Но это не был тяжелый, оставляющий неприятное ощущение взгляд, скорее, дружелюбнолюбопытный, словно говорящий: «Вот ты какая!»