Час Совы
Шрифт:
— Вряд ли, — покачала головой Алиса.
— Она отсидела их от звонка до звонка… Выдержала с честью все испытания. А потом надела на себя маску… Она могла бы заняться чем-нибудь другим, но она слишком презирала этот мир. Она стала глумиться, лицедействовать над этой жизнью. Побиралась по электричкам, пела, играла на гармошке, жила в глуши… И кто знает, сколько времени она бы вела такой образ жизни, если бы однажды в электричке не встретила… Знаете кого? Точную копию своего заклятого врага…
— Это…, — побледнела Алиса. — Я, кажется, начинаю что-то понимать… Неужели?
— Это все ерунда, Алиса Павловна.
— Ну и какие же у него были планы?
— Самые страшные… Чудовищные планы… Впрочем, они были продиктованы весьма благородной целью.
— Благородной?!
— Да, благородной. Женитьбой на женщине, которая ждет от него ребенка.
— То есть, на мне?
— Да, на вас. Только для этого надо было устранить другую женщину. Которая тоже ждала от него ребенка…
— Боже мой, боже мой, — Алиса закрыла руками лицо. — Этого не может быть…
— Не может, вы правы, — вздохнул Роман. — Только, к сожалению, было.
— Ну и что?! — Алиса отняла руки от лица и приподнялась с плетеного кресла. — Он сделал это?
— Он сам был не в состоянии сделать это. Это должен был сделать другой…
11.
— Это ты?! — закричал Рыльцев. — Ты какого черта здесь делаешь?
Бледный, сгорбленный, трясущийся с похмелья Вадим Навроцкий в этот момент вовсе не был похож на героя-любовника фильмов шестидесятых-семидесятых годов и любимца публики. Он испуганно озирался по сторонам, а затем взгляд его остановился на совершенно обнаженном мэтре, который брезговал снимать его в своих шедеврах, считая его появление на съемочной площадке дурной приметой. Навроцкий тупо уставился на это странное и неприятное зрелище. Ника в это время стояла, повернувшись к Навроцкому спиной.
— Эге, — прохрипел Навроцкий. — Игнат Константинович… Это вы? Какими судьбами? Какая приятная встреча! Не ожидал от вас такой экстравагантности…
— А что здесь делаете вы? — выдавил из себя Рыльцев.
— Что здесь делаю я? — пожал плечами Навроцкий. — Понятия не имею… Приехали какие-то головорезы, вытащили из квартиры, швырнули в машину и привезли сюда… Ничего, скоро выкинут вон… От меня поживиться совершенно нечем… Я нищ, как церковная мышь… А тут, глядишь, и похмелиться дадут… Честное слово, у меня в кармане семь рублей, даже бутылки пива на них не купишь… Однако, и видок же у тебя, народный Советского Союза…, — улыбнулся он. — Получаю истинное удовольствие от лицезрения такой замечательной особи…
— Будь спокоен, Навроцкий, дадут тебе похмелиться, — раздался голос Ники. — Тут народ не такой жадный, как ты. Помнится, в свое время ты своей жене не отнес ни одной передачи в тюрьму, хотя кормили там далеко не так, как в ресторане Дома Кино, где ты бесконечно торчал. Да и в лагеря её собирала больная мать, только что похоронившая мужа, а не процветающий киноактер, получавший за съемочный день больше, чем она в месяц.
— Вы кто? — прошептал Навроцкий. — Вы… откуда?
— Все оттуда же, Вадим Петрович. — Из мест, не столь уж отдаленных, из стран СНГ, из Казахстана, например… Ты, как говорится, уедешь к северным оленям, в жаркий Казахстан уеду я… Только ты ездил к северным оленям
— Ника? — пролепетал позеленевший от страха Навроцкий.
— Она самая, — сказала Ника и похлопала Навроцкого по небритой щеке. А затем вытащила из кармана кожаных брюк платок и, брезгливо морщась, тщательно протерла руку. В это время один из парней молча принес бутылку «Жигулевского» и протянул её Нике. Та так же молча подала её Навроцкому.
— Испей, горемыка… Сейчас тебе предстоит суровое зрелище, — усмехнулась она. — Так что набирайся сил. На стриптиз Рыльцева ты не сумел поглядеть, погляди на мой… А потом увидишь крутой секс, какого и тебе не снилось…
Она стала расстегивать верхнюю пуговицу на кожаных брюках.
— Ты что? Не надо! — крикнул Навроцкий, держа в руках неоткрытую бутылку пива. — Обалдела, что ли?
— А почему это не надо? Надо… Мы же с ним старые любовники, не правда ли, Игнатий? Ну, чего же ты молчишь?
— Не было между нами тогда ничего, — пролепетал Рыльцев, держа сплетенные пальцы на причинном месте. — Она ударила меня по щеке, вырвалась и убежала.
— Правда? — спросила Ника. — А я, честно говоря, позабыла в лагерях… Думала, что на самом деле что-то было… Там хорошо умеют память отбить. Ну, раз так — одевайся, начинать с нуля с тобой совсем уж неинтересно. Ты стар, хил и отвратителен, — стала констатировать Ника, брезгливо глядя на него. — Грудь впалая, покрыта жестким седым волосом, ноги кривые, тощие, твой уд довольно скромных размеров, напротив же, яйца висят, как у слона. К тому же ты потрясающе бездарен, тебе никто никогда об этом не говорил?
Рыльцев стал дрожащими руками натягивать трусы… Навроцкий же тупо глядел на бутылку пива, не зная, как ему её открыть.
— А ты зубками, — посоветовала Ника. — Помнится, раньше умел… Удивлял всю честную компанию. У тебя были такие крепкие зубки…
Навроцкий открыл рот и показал полное отсутствие передних зубов.
— Ах ты, мать твою…, — так и ругнулась с досады за бывшего мужа Ника. — Пропил челюсти-то, Вадим Петрович?
— Выбили недавно, — признался он. — По пьяни.
— А ну тебя, — сплюнула Ника, взяла у него бутылку и открыла её о выступ на железной двери ангара. Подала бывшему мужу, и тот стал жадно глотать холодный напиток. За это время Рыльцев успел принять приличный вид.
— Эге, — отвлекся от похмелья Навроцкий. — Эдак вы выглядите куда лучше, Игнат Константинович… А то… права Ника, больно уж вы отвратительны…
— Ладно тебе оскорблять пожилого человека, Навроцкий, — заступилась за режиссера Ника. — Сам-то выглядишь куда хуже даже одетым. Ботинки не чищены, брюки мятые, воротник рубашки грязный, ни убавить, ни прибавить, настоящий ханыга… А развлечение вам, ребятишки, будет покруче сексуальной сцены. Хватит лакать, Вадим Петрович, побереги свой мочевой пузырь, — посерьезнела она. — Скажи лучше, где наша дочь Алена?