Чаща
Шрифт:
— Рада за нее, — с усилием промолвила я, размыкая запечатанные завистью губы. Не то чтобы мне так уж хотелось обзавестись мужем и младенцем; совсем не хотелось — или, скорее, хотелось примерно так же, как, скажем, дожить до ста лет: когда-нибудь потом, не скоро, не задумываясь о подробностях. Но это все означало жизнь. Марта жила — а я нет. Даже если я как-нибудь сумею выбраться из Чащи живой, у меня никогда не будет того, что есть у нее. А Кася… может быть, Кася уже мертва.
Но я понимала: не стоит идти в Чащу с чувством неприязни. Я вдохнула поглубже и заставила себя произнести:
— Желаю ей легких родов и здоровенького ребенка. — Я даже сумела быть искренней: роды —
Падал снежок, тихо и мягко. Медальон Венсы холодил мне ладонь. Я открыла его. У Яги было с полдюжины разнообразных отыскивающих заклинаний, коротеньких и простеньких: похоже, она вечно что-нибудь теряла.
— Лойталал, — произнесла я тихо над колечком Касиных волос. «Пользительно для отыскивания целого по малой частице» — говорилось в корявой приписке к заговору. Мое дыхание сгустилось крохотным бледным облачком и заскользило от меня прочь, уводя к деревьям. Я прошла меж двух стволов и последовала за облачком в Чащу.
Я думала, будет страшнее. Поначалу Чаща казалась просто древним, немыслимо древним лесом. Деревья — что громадные колонны в темном бесконечном зале, высились на изрядном расстоянии друг от друга; их искривленные, корявые корни укрывал темно-зеленый мох, небольшие перистые папоротники туго свернули листья на ночь. Высокие бледные грибы росли группами, точно игрушечные солдатики на марше. Под деревьями снег не лежал — просто не достигал земли сквозь густую крону, даже сейчас, в разгар зимы. Иней тонким слоем припорошил листья и тонкие веточки. Пока я осторожно пробиралась между деревьями, где-то вдалеке заухала сова.
В небе все еще висела луна, сквозь голые ветви струился ясный белый свет. Я следовала за своим собственным слабым дыханием и воображала себя крохотной мышкой, которая прячется от сов — крохотная мышка ищет зернышко или спрятанный орешек. Когда я ходила в лес по грибы или по ягоды, я частенько мечтала на ходу: я терялась в прохладной зеленой тени, в песнях птиц и лягушек, в журчании ручья, бегущего по камешкам. Вот так же я попыталась затеряться и сейчас, стать просто-напросто частью леса, не стоящей внимания.
Но здесь за мною следили. С каждым шагом я все отчетливее ощущала чужое присутствие, и чем дальше углублялась в Чащу, тем сильнее на плечи давила тяжесть, словно железное ярмо. Я вошла сюда, почти ожидая, что с каждой ветки будет свисать по трупу, а из темноты на меня кинутся волки. Очень скоро я поняла, что предпочла бы волков. Здесь затаилось что-то похуже. То самое, что выглядывало из глаз Ежи — что-то живое, а я оказалась в ловушке — в душной комнате один на один с этой тварью, загнанная в тесный уголок. В этом лесу тоже звучала песня — но песня яростная, нашептывающая о безумии, ярости и разрушении. Я кралась все дальше, ссутулившись, пытаясь казаться совсем маленькой и незаметной.
Спотыкаясь, я дошла до речушки — на самом-то деле она была не больше ручья; по обоим берегам густо лежал иней, а посередине бежала черная вода, и сквозь брешь между деревьями сочился лунный свет. А по ту сторону реки сидел ходульник, его странная узкая голова-палочка склонилась к воде напиться, рот зиял точно трещина на лице. Ходульник приподнял голову и поглядел прямо на меня; с морды закапала вода. Глаза его были что наросты на дереве, что круглые темные дыры-дупла, где мог
Мы неотрывно глядели друг на друга через узкую ниточку бегущей воды.
— Фулмедеш, — произнесла я дрожащим голосом.
Под ходульником в земле разверзлась щель — и заглотила его задние ноги. Он принялся царапать берег оставшимися длинными лапами-палками, он безмолвно бился и вырывался, поднимая тучи брызг, но земля уже сомкнулась посреди его туловища, и выбраться он не мог.
А я сложилась вдвое, подавляя крик боли. Ощущение было такое, словно кто-то с размаху ударил меня по плечам палкой: Чаща почувствовала мое чародейство. Я не сомневалась: теперь Чаща ищет меня. Ищет — и скоро найдет. Надо заставить себя двигаться дальше. Я перепрыгнула через ручей и побежала за тусклым сгустком тумана — за своим заклинанием, оно по-прежнему скользило впереди меня. Ходульник попытался схватить меня длинными изломанными ветками-пальцами, пока я его огибала, но я бежала быстро. Я прошла сквозь кольцо толстых древесных стволов — и оказалась на полянке вокруг дерева поменьше. Здесь землю плотным слоем устилал снег.
Поляну перегородило гигантское поваленное дерево — ствол его в поперечнике был больше моего роста. Дерево рухнуло, вот и образовался просвет; но в середине поляны ему на смену уже подрастало новое деревце. Хотя и не такое же. Все прочие деревья, какие я встречала в Чаще, были знакомые, несмотря на запятнанную кору и искривленные, торчащие под неестественными углами сучья: дубы, и черные березы, и высокие сосны. Но таких деревьев я в жизни не видела.
Оно уже вымахало в толщину таким здоровенным, что мне не обхватить и руками — притом что гигантское дерево явно упало не так давно. Странный узловатый ствол покрывала гладкая серая кора, а от него ровными кругами отходили длинные ветки, начинаясь высоко от земли, как у лиственницы. С зимой ветки не оголились; сухие серебристые листья шелестели на ветру, и шум этот доносился словно бы откуда-то не отсюда, как будто где-то за пределами видимости тихо переговаривались люди.
След моего дыхания растаял в воздухе. Я поглядела вниз, на глубокий снег, и увидела отметины — дырки там, где снег протыкали ноги ходульников, и линии, прочерченные их брюхами, — и все они вели к дереву. Я опасливо шагнула по снегу к нему, еще шаг, и еще — и тут я остановилась. К дереву была привязана Кася. Она стояла спиной к стволу, с заломленными назад руками.
Я не сразу разглядела ее, потому что на ней уже наросла кора.
Лицо ее было чуть приподнято, и под слоем коры я видела, что рот у нее открыт — Кася кричала, пока кора, смыкаясь, наползала на нее. Я беспомощно, сдавленно вскрикнула, метнулась вперед, коснулась Касю ладонями. Кора уже затвердела, под пальцами серая кожица казалась непробиваемой и гладкой, словно ствол заглотил Касю целиком и вся она стала частью дерева и Чащи.
Пальцы мои беспомощно скользили по коре: я лихорадочно пыталась поддеть ее ногтями и отодрать. Наконец мне удалось отколупнуть крохотный тонкий кусочек над Касиной щекой: под корой я нащупала ее нежную кожу — еще теплую, еще живую. Но стоило мне дотронуться до нее кончиком пальца, как кора быстро наползла снова, и мне пришлось отдернуть руку, чтобы не попасться самой. Я закрыла рот руками, борясь с отчаянием. Я все еще так мало знала; никакое заклинание не приходило мне на ум, ничего такого, что помогло бы вызволить Касю, ничего, что вложило бы мне в руки топор или нож, даже будь у меня время срезать кору и освободить пленницу.