Чаша гладиатора
Шрифт:
– Берись, браты! Станови-ись!..
Старики мигом разобрали лопаты, тачки. И дело у них пошло очень споро. Народ все был сноровистый.
А скоро появилась у основания возводимой дамбы и гороподобная фигура Незабудного.
– Старики, примите меня в вашу компанию.
– Это в Кукуе была тебе компания, а тут у нас бригада особого назначения и высшего возраста... Имей соображение, друг.
– Темный он еще, видать, как был,- подзуживал Зелепуха.
– Куда ты годный?
– подсмеивался, наваливаясь грудью на рукоятку заступа, Перегуд.- Твоя сила была модная. А ты вот пошуруй, спытай.
–
– обиделся Артем Иванович.- Мало уголька я порубал? Мало я с вами его на-гора выдал? А ну, посунься, давай сюда тачку. Грузи навалом повыше. И без всякой натуги, легко, словно за руль мотоцикла, взявшись растопыренными руками за рукоятки тяжелой тачки, на которую старики постарались навалить как можно больше грунта, покатил ее вверх по крутому откосу насыпи и там одним движением плеча вывернул где положено...
Старики только затылки почесали да фуражки сдвинули на бровь.
И Тася-шоферка, подлетая на своем самосвале, теперь всласть пререкалась уже не со школьниками, а со стариками.
– Здорово, папочки! Сто лет в обед, сколько стукнет к ужину?
– Когда песок привезешь?
– спрашивали ее.
– На какого шута вам еще песок сдался?
– кричала она.- Из вас и так свой сыплется.
– Вот грубая... Геть отсюда, трепуха! А то как огрею лопатой!
– И старики беззлобно замахивались.
Раз, когда до конца положенного срока работы оставалось часа полтора, Ремка отозвал Пьера в сторону.
– Давай смотаемся,- предложил он.- Сегодня в "Прогрессе" новое кино шикозное. Детям до шестнадцати лет нельзя. А у меня там контролер свой парень. На дневной пропустит. Айда.
– А тут как же?
– Пьер в нерешительности обернулся к дамбе.
– Да брось ты. Хватит тебе и так вкалывать. Ты и так сегодня вон больше всех наворочал. Охота была тебе... А кино во, мировое! Мне Махан рассказывал. Из вашей заграничной жизни.
– Не видал я, что ли, этой... загрганичной... И неудобно.- Пьер снова поглядел туда, где Ксана, Сурен, Сеня и Милка разравнивали по откосу дамбы землю. Они работали пригнувшись, прихлопывая лопатами грунт. Только локти мелькали из-за их спин.- Нехоргошо как-то,- замялся Пьер.- Все наши ргаботают, а мы с тобой...
– Да ну! Выучился уже: "у нас", "наши", "работают", "трудятся"... Вон мама моя не глупая же, а отцу и то говорит: "Что тебе, больше всех надо". Больно ты уж скоро сознательный стал.
– Непргавда! Не больше всех, а я хочу, как все... Стрганный ты какой...
– Ладно. Я странный, а ты иностранный, как ни старайся. Мне-то из шкуры лезть нечего. Счастливо оставаться! Он огляделся и, видя, что никто на него не смотрит, прислонил лопату к тачке, пригнулся, чтобы его не видно было из-за большой кучи накопанной земли, на минуту высунулся, помахал Пьеру ладонью, приставленной к уху, и исчез...
И Пьер, почувствовав вдруг огромное внутреннее облегчение и непривычную решимость, боясь, как бы она в нем не прошла, кинулся с лопатой к ребятам. Ему было уже весело и хорошо, что он остался, что он со всеми, он, как все!
Споро и весело шла работа на дамбе. И Сеня, утирая пот, заливавший глаза, выпрямляясь, чтобы перевести дыхание, осматривался вокруг, ощущая необъяснимую радость.
"Нет, все-таки мне здорово повезло в жизни! Родился подходяще, где
Хорошенькое было бы дело! Но тоже, конечно, было бы интересно... В революции бы участвовал. Белых бил бы, возможно, с Ворошиловым и Буденным. Тоже дело. Да, но вот, между прочим, Ксанки тогда бы еще и в помине не было..."
Впрочем, Ксана очень беспокоила Сеню. Он опасался, что ей не под силу работать вместе со всеми. Она ему казалась ужасно хрупкой и беспрерывно подверженной всем опасностям, которые имеются в жизни. Он считал, что она стоит слишком близко к тому месту, где самосвал ссыпает щебень, что берет слишком много песку в тачку и лопата чересчур тяжела для нее. А она почему-то всего этого не замечала. И только посмеивалась, когда Сеня высказывал свои бесчисленные опасения.
– Ну тебя, Сеня!
– сердилась она.- Ты прямо хуже бабушки. Вроде Натальи Жозефовны! Честное слово!
И они смеялись над Сеней все вместе: она - Ксана, толстая Милка и Пьер, что было самое обидное. Но он, этот парижанин, работал на совесть. Лопата так и летала у него в руках. А тачку он вез по настилу, весело присвистывая, крича: "Аллон, аллон!" - что было не совсем понятно, но здорово. А иногда в особо решающие моменты Пьер добавлял уже по-русски лихое: "Дайожжь!"-что было похлеще уже привычного на слух "Даешь!"
Нет, плохи были дела у Сени. Ему казалось, что Кса-на уже просто не замечает его. Ее внимание целиком поглотил этот шикарный парижанин, который являлся на работу в такой умопомрачительной брезентовой куртке с прошитыми толстыми белыми нитками карманами, что, конечно, не глядеть на него уже было просто невозможно.
Сеня, признаться, уже не раз брал украдкой у Мили-цы из комода "Домашний секретарь-наставник" и рылся там среди образцов писем, чтобы найти подходящие слова для объяснения хотя бы в письменном виде. Но все не находилось годного образца. Трудно в самом деле было отыскать уместные для данного случая выражения в "Письме вдовца к подруге покойной жены с предложением руки" или в каких-нибудь других любовных, брачных, рекомендательных письмах. Было, правда, одно письмо, которое даже наизусть выучил Сеня. Оно называлось "Письмо, содержащее упрек девушке в неверности". Да, тут были кое-какие подходящие слова, их бы можно было пустить в дело.
"Любезная Н.! (Это было нетрудно заменить "К".) Желая положить конец моим отчаянию и беспокойству, взялся я сегодня слабой, дрожащей рукой за перо, дабы упросить тебя объясниться откровенно... Я давно заметил в тебе холодность ко мне, которую неоднократно доказала, но прости моему истерзанному сердцу... Не принимай моих слов ложно: ты знаешь, что я говорю, как мыслю, и не нанесу оскорблений без уважительных к тому, вернее - побудительных причин..."
Сеня совсем уже было собрался составить письмо по такому образцу и оставить его в парте у Ксаны. Но вдруг он почувствовал какое-то яростное отвращение - от всех этих советов пахло Милицей, ее помадами, кремами и притирками. Ему стало очень совестно и противно, что он вздумал говорить с Ксаной чужими, готовенькими словами. Это показалось ему почти столь же постыдным, как изрекать те гадости, которые внушал ему насильно, требуя, чтобы Сеня повторял их сам от себя, Славка Махан...