Часовщик
Шрифт:
Чтобы не платить за «погибших», а на деле укрытых от учета индейцев подушный налог, Орден строго отчитывался Короне — о каждом «падеже». И вымарать эти продублированные во множестве учреждений Короны цифры было уже невозможно.
За полтора месяца пути Томазо совершенно измучился от мыслей, а потом был порт Коронья; со словоохотливым секретарем, который рассказывал об удачной продаже семисот детских голов на остров Сан-Томе. А потом они въехали в Арагон, и Томазо не узнал своей страны.
Во-первых, Орден сразу же выдал им усиленное сопровождение.
— На дорогах
Во-вторых, в придорожных харчевнях кормили такой дрянью, что Томазо лишь с пятой попытки, уже по истечении полутора суток сумел в себя что-то запихнуть. Но главным было ощущение всеобщего запустения. Крыши домов провалены. Окна вечерами черны. Редкие дети с огромными, как в Индии в засушливый год, животами вялы и безразличны. И везде воры и попрошайки: на дорогах, у монастырей и харчевен — везде! Нация арагонцев, некогда не уступавшая смекалкой и деловой хваткой ни евреям, ни морискам, словно превратилась в нацию профессиональных неудачников. А на всех ключевых постах вместо изгнанных евреев и склонных к ереси арагонцев сидели ставленники крупнейших итальянских кланов.
— Главной ошибкой Короны была чрезмерная централизация, — выложил свою версию в одной из омерзительных харчевен ревизор.
Но знающий куда как больше Томазо промолчал.
А уже в Сарагосе, когда Томазо по привычке зашел за почтой, он узнал, что за время следования по стране, несмотря на сопровождение Ордена, на них, как на подозрительных, донесли в Инквизицию двадцать семь раз. Это был другой Арагон, и это были другие арагонцы.
Гаспар уже получил устное уведомление отца Клода о том, что Ватиканский архив более не нуждается в его услугах, когда его вызвал римский секретарь Ордена.
«Только бы не арест, — вздохнул Гаспар. — Господи, помоги…»
Людей Ордена теперь время от времени брали по всей Европе, и вызов мог оказаться ложным, только чтобы выманить его из библиотеки Ватикана. Однако Господь помог, и это оказался не арест.
— Вы же знаете Томазо Хирона? — глядя на восседающего на двух монахах гиганта снизу вверх, спросил секретарь.
— Конечно, — не стал отрицать очевидное Гаспар.
Он понимал, что у секретаря о них двоих может быть очень много сведений.
— Как вы думаете, он может посвятить в дела Ордена мирянина?
Гаспар оторопел.
— Да вы что?! — И тут же смутился: — То есть, извините, разумеется, нет.
Секретарь вытащил из стола бумагу и протянул ее Гаспару.
— В папскую канцелярию пришел на него странный донос. Вы не могли бы объяснить нам, что происходит?
Гаспар взял в руки снятую кем-то копию документа и растерянно поднял брови. Это было стандартное донесение обычного папского ревизора. И ревизор утверждал, что голландцы отложили претензии на земли Южного материка благодаря неквалифицированной операции с архивами некоего подручного Томазо Хирона — по всем признакам мирянина.
— Черт! — выдохнул Гаспар. — А что за подручный? Что об этом пишет брат Херонимо?
— Мы не знаем, — развел руками секретарь, — похоже, что
Гаспар недовольно крякнул. Такое иногда случалось, и почта Папы приходила в Европу раньше почты Ордена. Оставалось надеяться, что, когда опального Хирона привезут в Европу, что-нибудь да прояснится. Секретарь сдержанно его поблагодарил, задал еще пару вопросов, а тем же вечером Гаспар заехал на своих носильщиках к отцу Клоду.
— Попрощаться? — не отрываясь от бумаг, спросил историк.
— Ненадолго. Съезжу в Сарагосу. Я слышал, один из братьев интересный трюк с архивами провернул. Посмотрю, что это такое.
Отец Клод равнодушно пожал плечами, а Гаспар бережно хлопнул носильщиков по тонзурам и покинул кабинет. Он хорошо помнил определение ревизора «неквалифицированная операция». Но он видел, что с голландцами все удалось, а значит, и у него есть шанс.
Старенький ревизор приходил к Бруно в каюту довольно часто. Судя по всему, кто-то из братьев Ордена дрогнул и рассказал ему, кто единственный мастер созданной в редукциях великолепной машины. Однако ревизор его не торопил, и сначала они обсудили книгу Кампанеллы. Затем обменялись впечатлениями о комунерос, и оба сошлись на том, что община — самый, пожалуй, примитивный механизм из возможных. И лишь тогда принялись говорить об архивах: старый ревизор уважал документы как мало кто еще.
— Пользуясь вашей терминологией, архив и сам по себе — механизм, — настаивал ревизор.
— Бумага — всего лишь отображение реальных событий, — не соглашался Бруно, и ревизор тут же начинал горячиться.
— Просто вы не работали ревизором! Уверяю вас, единственный донос меняет судьбы сотен людей!
Бруно лишь усмехался. За доносом всегда стоял человек-шестерня. В первую очередь именно он, и лишь потом — его донос, вращал машину правосудия. А уже в порту Коронья Бруно озарило. Он понял, что именно — совершенно не задумываясь — проделал с парагвайскими архивами.
Бумагу можно было сравнить со стрелкой и циферблатом, отражающими то, что происходит внутри закрытых кожухом курантов. По сути, что циферблат, что бумага были «кукольным театром». Да, они отражали движение невидимых публике шестерен, однако сами цифры могли быть какими угодно — арабскими, латинскими, — лишь бы люди им верили.
Именно поэтому на бумаге можно было «передвинуть стрелку» точно так же, как на реальных курантах, — куда угодно! И публика, подчиняясь подмене, раньше встала бы на работу или, скажем, опоздала бы в здание суда.
Это означало, что Бруно уже не следовало беспокоиться о реальном устройстве Вселенских курантов, чтобы исправить их. Достаточно внести исправление на бумагу, и люди, подчиняясь ему, начнут вести себя именно так, как нужно Часовщику.
К Томазо подошли, когда он вместе с ревизором вышел от сарагосского секретаря.
— Сеньор Томазо Хирон? — поинтересовались двое крепких и похожих, как братья-близнецы, альгуасилов.
Томазо привычно оценил возможности для боя и кивнул.