Часовщик

Кортес Родриго

А люди только и делали, что смотрели на броские «куклы» суровых, но справедливых комиссаров и приемщиков, плохих евреев и морисков, мудрых короля и королевы, почти божественного Папы Римского, и никто не понимал, что это все — лишенный всякой практической пользы театр. Что его блеск и мишура служат лишь одному — отвлечь от созерцания всегда правдивых часов самой жизни.

— Если так пойдет, однажды вместо точного времени люди будут видеть один лишь театр, — вслух подумал он.

— Что вы говорите? — заискивающе переспросил

писарь.

— Нет, ничего, — покачал головой Бруно.

Было и еще одно сходство Инквизиции с механизмом часов — потери. Что в построенной им клепсидре, что в сарагосском кукольном театре часть энергии тратилась на обслуживание самого движения, а попросту говоря, воровалась шестеренками — как сейчас.

Вот только Бруно не был шестеренкой. Его не устраивало это примитивное, до самых мелочей понятное вращение в одних и тех же пазах. И он не верил, что в мире нет чего-то несравненно более сложного и высокого.

А потом Бруно попал в кабинет одного из еретиков и обомлел. На стене прямо перед ним висела огромная, в человеческий рост, схема. Более всего эта схема напоминала огромный часовой механизм. Но это не был часовой механизм.

— Что писать? — напомнил о себе писарь.

— Подожди, — остановил его Бруно и посмотрел на прижавшегося к стене, белого от ужаса еретика. — Это что?

— Небо, — выдавил тот.

— Как так — небо? — не поверил Бруно. — Я же вижу, что это из механики.

— А это и есть механика, — глотнул еретик, — только небесная.

Бруно подошел к схеме и жадно обшарил ее взглядом. Он чувствовал, видел эту красоту… и не понимал.

— Научишь? — повернулся он к еретику.

— Вы что, сеньор Баена! — дернул его за рукав писарь. — Это же астрология!

— Помолчи, — выдернул рукав Бруно и снова обшарил схему взглядом.

Он слышал про астрологов от Олафа. У них в городе их не было, но приемный отец говорил, что на астрологии основано все: и календарь, и часы — все!

— Сначала я тебя должен алгебре научить, — внезапно подал голос еретик, — затем геометрии… а меня, я так вижу, сегодня заберут.

— Не бойся, брат, — не отрывая взгляда от немыслимо красивых парабол, тихо проговорил Бруно астрологу, — я тебя никому не отдам. Все в моих руках. Только научи.

С какого-то момента Генерал начал прислушиваться к мнению Томазо особенно тщательно. Но даже он изнемогал от нетерпения.

— Может, пора? Сколько можно ждать?!

— Рано, — качал головой Томазо.

По его данным, только две трети значимых для Арагона крещеных евреев были арестованы Трибуналом, и лишь половина из них была приговорена. А Томазо хотел, чтобы петля на шеях высокомерных грандов затянулась потуже.

— Гранды и так уже вошли в Каталонию! — едва сдерживаясь, чтобы не заорать по привычке, сообщал Генерал. — Или ты хочешь, чтобы они добрались до Арагона, а всех нас перевешали на деревьях?! Так ты дождешься! Немного

осталось.

Томазо был непреклонен. К тому времени, когда мятежные, поддерживающие Австрийца гранды вошли в Каталонию, нужных Трибуналу евреев арестовали почти всех, но опять-таки большей части из них приговоры еще не были вынесены.

И только когда поддерживающие Австрийца мятежные гранды заняли соседнюю Каталонию целиком, Генерал не выдержал.

— Все, Томас, хватит! — отрезал он, услышав очередной отказ. — Ты заигрался.

Беда была в том, что ни Генерал, ни тем более Папа не проходили той школы, какую прошел Томазо. Да, они понимали, что в игре «кто кого переглядит» выигрывает лишь тот, кто сумеет не отвести глаз, но никто из них никогда не играл в эту игру в запертом темном зале, с опытными, циничными монахами на той стороне. Томазо играл, и ставка в этой игре был он сам, а в память об этом все его тело было покрыто шрамами.

Вот только теперь его противниками могли стать и теряющие терпение люди Ордена, включая Генерала.

— Хорошо, — согласился Томазо. — Начинаем.

Все кончилось, когда в Сарагосе одновременно сожгли около восьмисот евреев — от двенадцати до девяноста двух лет. Преследования, как по команде, прекратились, а все свободные силы Инквизиция бросила на сортировку конфискованных еврейских архивов.

Бруно это не расстраивало; к тому времени он стал владельцем доброй полусотни домов, огромной библиотеки по астрологии, алгебре и геометрии, приличной суммы денег и небольшого пригородного поместья. Туда он, кстати, перевез и отца, и астролога.

Олаф давно уже ходил сам, постепенно отважился поглядывать на окружающий мир, и наступил миг, когда он попросил дать ему инструменты. Понятно, что Бруно мгновенно привез в поместье целую часовую мастерскую, но Олафа заинтересовали только самые маленькие инструменты.

— Я маленький человек, — опустив голову, произнес он, — и я хочу сделать маленькие куранты… вот такие.

Бруно опешил: Олаф показывал пальцами размер перепелиного яйца.

— Зачем тебе куранты как яйцо? — кое-как, жестами, спросил он глухого отца.

Олаф опустил голову еще ниже.

— Я долго сидел в камере. Очень долго. Я очень скучал по часам. Но камера маленькая, а куранты большие. Если бы у меня были маленькие куранты, я мог бы спрятать их в задницу, и охрана бы их не нашла. А я бы их вытаскивал и смотрел, сколько времени уже сижу.

Бруно прикусил губу.

— Я привезу тебе самые маленькие инструменты, какие найду. Надеюсь, что ювелирные подойдут…

А к ночи, когда дворецкий укладывал Олафа спать, Бруно отправлялся в библиотеку, садился рядом с астрологом и начинал изучать то, что оказалось прекраснее всего, — небо. Из толстых, витиевато написанных книг следовало, что небо походит на обычные часы.