Часы
Шрифт:
Послушает это машинку - сюсьмограф, вздохнёт и со всеми нежностями в губы меня расцелует.
– Их-и, Васинька, во-от жизнь-то...
Я, конечно, как мужского пола делегат, должен молчать, но, однако, глаза на побывку отводил к стене.
Ушла раз жена в гости, я в переднем углу сижу - вспомнился мне тут профессор Николаев, пожалел я ихнее дешевое пребывание, про фронт вспомнил, а здесь будто качнуло меня чуть-чуть, как будто чемодан немецкий ляпнул за плечью.
Ничего, в момент прошло.
Вижу,
– Не пожар ли?
– думаю.
Огляделся, понюхал - дыму не капнет.
Лупит баба моя в кладовушку, мужики за ней, слышу орёт:
– Омманул, паскуда, омманул.
Вбегает тут баба и, конечно, в бороду. Глаза норовит исцарапать и во всю щёку поврежденье мне.
– Что те трафило, мол...
А она на испуг орет:
– Омманул, потаскун. Говорил, землю затрясёт, измерит твоя машинка, ну... У попа чуть люстру не разбило. Мы-то, мамонька моя, бежим...
– Ах, ты разъязвите!
– пошёл я в кладовку, стоит мой сюсьмограф и хоть бы на один глаз. И часы, конечно, идут в порядке.
Треснул я тут со злости по скуле бабу, та в перину. Мужики все ковры грязью утоптали - рады, хозяин не доглядел. Паскуда - народ пошёл.
Ревёт баба в перине,- обидно хоть кому. Полдня ревёт, день,- а потом и совсем слегла. Канитель. Без бабы по хозяйству как. Пришла тут какая-то залежалая бабушка, шаперится. Не доглядели - забрался вечером в кладовку телёнок, попёр с полки кулёк с просом, грохнулся кулёк на сюсьмограф, теля тут же забилась - прибежали, парень, а там вонь да щепки.
Сожрёт, думаю, баба меня,
Запер кладовку на замок, положил продуктов в котомь, в город отправился. Жизнь тогда существовала на коммунию, еду под линейку чистили. Который, конечно, поумнее - мог, а несмышлёному развёрстка - могила. Я от германских нашествий и пуль уцелел, мне эти развёрстки что...
Ладно. Прихожу это в совдеп, спрашиваю справочное отделение. Провели меня к барышне, народ, вижу, мелок пошёл и на кожу сер. Може с голоду, може с заботы - дело ихнее. Объясняю барышне:
– Где тут найти насчёт сюсьмографов?
Эта, конечно, шпентель поставила на мой мандат, делегирует меня к другой барышне, та, конечно, шпентель,- и к третьей. И понесло меня, парень, как понос, по этим самым колидорам.
Носило, носило меня три дня, и опять к той же барышне, от которой начал. Поставила она мне шпентель и говорит:
– Сюды-то, мол, и сюды. Там вам пояснят.
А поясненье мне вышло через три дома, рядом почти. Как показали, так и пришёл.
Пихаю в двери, не поддается. Дернул из мочи - грохнули поленья каки-то. Вижу, старичок в шубе выходит. Щурится, а нос от холода льдом покрыт.
– Что угодно?
– спрашивает.
– Насчёт,
Смотрю на нос-то его, на бровёшки, как быдто нарошно всё натыкано. Знакомо быдто.
– Профессор,- говорю,- их, да вить... их...
– Я,- говорит,- я Николаев. От голодного бедствия сюда бежал, думал лучше здесь...
Прошли мы в хибарку к нему. Со стен аж обои посодрал, пожёг, мебель тоже в отсутствии, а заместо стола - камень. Только в уголку соблюдаю под чехлом вроде музыкального граммофона.
– Продаёшь?
– спрашиваю.
А он мне так подмигнул невиданно и на ухо пояснил,- самогон,- грит,для продажи из мёрзлого гоню.
– Можно рази?
– Очень просто. Однако дров не хватает и картошку трудно достать. Все дело изучение химии и минеральных веществ.
– Ладно,- говорю,- и тут ему объясняю насчет сюсьмографа. Говорит он мне - нельзя сюсьмограф исправить, поправляли раньше их в Германии, а там сейчас блокада и военное положение.
И здесь опять он попёр в политику, шубу распахнул, а в комнате, что на дворе - подоконник сплошь в снегу. Штанишки, как ране, виснут, запах от него нехороший, не то самогон, не то что... Жалко мне его стало на старости лет. Однако, профессор,- говорю:
– Нельзя ль, профессор Николаев, достать как ни на есть сюсьмограф тот. Продуктов я привёз,- бери, не жалко. Баба у меня четыре года верность блюла, да рази тут, господи...
Опять вспоминает профессор хорошее житьё, как ходили по землетрясеньям, а по мне-то житьё - гнусь. Я ему всё-таки про сюсьмограф. Он мне после разных жалоб и сообщает:
– Есть у нас в земельной отделе сюсьмограф, по нонешным временам какое кому дело до землетрясенья... А как его достать, мне неизвестно.
– Наше крестьянское сердце жалобное,- говорю я ему.- Получай пять фунтов масла, пуд картошки и десять фунтов муки пшаничной - доставь сюсьмограф.
Говорит мне тут профессор:
– Это будет грабёж народного достояния. Я, помнишь, на фронте моторы и сурик оставил. Это я не хочу делать.
– Дело твоё.
– Опять же,- говорит,- я профессор и не могу самогонку гнать. Давай другое сделаю что.
– Землю ты пахать не можешь. Твоё дело притаптывать её. Достань, говорю, сюсьмограф.
Ну, поерепенился, поерепенился мой профессор, а на другой день говорит:
– Я тебе пропуск из земельного отдела достану и глаза к стене отведу, а ты сюсьмограф выкрадь.
– Не могу,- говорю,- что мне под трибунал лезти. Мой продукт - твой товар. Припрёшь.
Ничего. Постонал будто, поёжился, а под вечер мешочек захватил, штанишки каким-то огрызочком затянул, попёрся. Опять позади у него штанина отвисает, вздохнул я и воссожалел:
"Вот, мол, жизнь-то человеческая".