Часы

Иванов Всеволод Вячеславович

Притащил он эту самую машинку с часами. Расставил на полу, говорит жалобно так:

– Береги, Емошин, потомство, грит...- А дале-то я и не упомнил.

Беда, как длинно. Ответил я ему как следоват, честь по чести. Попрощались мы за руку, говорю я ему на прощанье:

– Поедем, профессор Николаев, в деревню, поможешь машинку поставить, а то опять баба ругаться начнёт. Бабам всё неладно.

Отказался тот. Носом швыркнул и дверь чужими поленьями заставил. Дрова-то соседей были по квартире.

Ладно. Приезжаю в дом, только захожу, а в избе - гулянка, деверя в гости приехали, жена угощает. Увидела меня, орёт:

– Ты,- грит,- нарушитель жизни, паскуда. В город, девок на продукты выменивать...

И пошла, и пошла. Я это успел только:

– Вот, мол, каки-таки девки, сюсьмограф правильной привёз.

– Знаем.

Да

ка-ак треснет стулом по сюсьмографу. Только дрыгнул. Деверя-то до поту хохотали. Хотел было я её дёрнуть раз, другой для порядку, да прах её простил. А поп дразнит:

– Люстра-то вернее измерит. И бить жалко, блестит.

Ночью в кровати-то рассказываю профессорские штуки, хохочет баба:

– Покажь этова самово профессора.

– Не поедет,- говорю.

– Но-о, дай полпуда масла, поедет. Пущай к паске самогон сварит. Покажь.

– Покажу, коли полпуда отделишь.

А только полпуда, парень, на профессора пожалела. Сама, грит, в город съезжу, а на десять фунтов котиковый сак выменяли, а на другие десять - часы такие золотые - зовут-то больно потешно - хреномер. Как надавишь сбоку на пупочку, так тебе сикунды зачастят, будто мышь скребёт, так и кроет, так и кроет...