Часы
Шрифт:
— Я открою форточку, — сказала она. — Можно?
— Конечно, сказал он покорно, — хотя ему не хотелось студеного воздуха, и натянул одеяло до самого носа.
Потом он ей опять давал указания, — где взять нож, где стакан и тарелки, — домашние мелкие указания. Он командовал, лежа в кровати. А свежий утренний воздух входил в окно, как победитель. Анна, выпив чай, убрала со стола и вымыла посуду, и приготовила ему чай и завтрак. Она действовала при этом иначе и быстрее, чем он.
«Ловкая какая, — подумал он, — точный механик».
— Двадцать — девятого, — сказала Анна, — через пять минут меня нет.
Андрей взглянул на будильник.
— Еще так рано, — сказал он.
Но она не поняла его.
— Время есть, — сказал она, — успею свободно.
Она надела пальто и красную шапочку и стала такой, как в часовом магазине, вчера. Андрей вспомнил их забавную приятную встречу и опять не захотел, чтобы она уходила. Но он почувствовал, что не в силах ее удержать.
— Анна, — сказал он, — приходите вечером.
— Я позвоню, — сказала она и, как пионер, подняв руку, вышла.
— Обязательно! — крикнул Андрей вдогонку.
Но голос его из утренне мятой постели звучал расплывчато, глухо, И почти не достиг ушей Анны. Андрей был один в комнате, и тишина была в комнате. Но он почувствовал, что кто-то посторонний здесь есть. Его сердце забилось. Он вдруг услышал тиканье, таканье. Будильник! Анна забыла его. Будильник! Андрей взглянул на него.
Будильник сказал ему: половина девятого. «Так рано, — подумал Андрей, — так рано». Будильник взглянул на него исподлобья, насупившись. Его вчерашняя детскость куда-то исчезла. Он смотрел сурово, неодобрительно, он был точно враждебен Андрею.
«Вот дьявол!» — подумал Андрей. Он повернулся на другой бок и уснул.
И был опять сон, долгий сон. Сон.
Андрей проснулся в час дня.
Обычно Андрей вставал очень поздно, — в первом, а то и во втором часу дел. Он одевался, не торопясь, и, не торопясь, завтракал, читая во время еды и роясь в книжках на полке. Он находил казавшийся ему необходимым телефонный звонок и только в третьем часу садился к столу за работу. Но долго работать ему не приходилось. То вспоминал оп, что нужно поспеть ему куда-либо до окончания дня, то просто работа не клеилась, а то наступало время обеда. Он уходил и возвращался домой поздно вечером и опять садился за стол. Позднее вставание тяготило его, но вместе с тем он находил оправдание, — ведь он так поздно засиживается за работой и редко-редко уснет раньше трех часов ночи. Правда, не всегда здесь была причиной работа, но привычка вставать поздно укоренилась.
Вечером позвонила Анна из лаборатории и обещала приехать. Она приехала и удивлялась, как это она забыла будильник. Они сидели вместе до поздней ночи и говорили друг с другом. Анна пришла к нему на третий день и на четвертый, и оставалась у него, и поселилась у него, как жена, и стала женой. Она внесла в его комнату для него необычную жизнь, радостную и вместе шероховатую и угловатую. Уж слишком непохожи были их жизни. И проявлялись в первое время эти шероховатость и угловатость во всем, — в любом жесте Анны, поступке и слове.
Уже в первое утро не взлюбился Андрею будильник и с каждым днем он становился несносней, как назойливый гость. Этот горлан стаскивал с него одеяло сладких утренних снов, неожиданно и бесцеремонно. Он нарушал его привычную жизнь, неторопливую, закономерную. Этот железный толстяк вырывал из его объятий милую Анну, с грубостью палача обнажал ее и пытал водой в ванной комнате, своим барабанным боем заглушая крики пытаемой. Он в
А вместе с тем была к Анне нежность, благодарность и нежность, только туго запутанная, смешанная с какой-то угрюмою хозяйскою властностью, колючею и бородатою. И особенно она оживлялась перед тем, как Анне уйти на работу, — Андрей не любил отпускать ее. Будто хотели у него отнять Анну, им нажитое добро, им выхоленное и облюбованное. Будто хотели отнять у волчицы волчонка, а она нежно лизала его и скалила зубы. Будто хотели у Андрея вырвать что-то из тела — руку ли, ногу ли? — его собственность и неотъемлемость.
Однажды даже дошло до ссоры, и Андрей упрекнул Анну, что она бессердечная, и что свои хронометры она любит больше, чем мужа, и что при таком положении нет смысла жить вместе. Тогда Анна собрала свои вещи и уехала к себе в прежнюю комнату, на 14-ю линию, на Васильевский остров, и Андрей был раздосадован этим событием. А все это произошло из-за будильника, и Андрей горел к нему ненавистью, из-за будильника, и всей иной жизни, внесенной в его комнату Анной, новой жизни со всеми ее шероховатостями и угловатостями, нарушившими хозяйскую свободу и своеволие Андрея. И вот теперь Анны не было, и он долго ждал ее, не вернется ли она к вечеру, к ночи, и он не дождался ее, и лег спать. И сон спеленал его, как несмысленыша. И был опять сон. Сон.
Но — то ли спал Андрей, то ли не спал?
Странный сон! Он торчал и ушах Андрея, как вата. Странный сон! Он был беззвучен и пресен, как вата. Странный сон! Он был тишиной и, вместе, предчувствием звука. Будто Андрей ждал какого-то незнакомого звука, — то ли рожка пастуха, то ли далекого рога охотника, то ли топота шагающей армии. Все казалось Андрею, что тишина испарится и явится звук. Он был подозрителен, ожидаемый звук, и враждебен и, вместе, желанен. Он был страшен, ожидаемый звук, и, вместе, приятен. Он являл двойственность запретного плода, и тяготение к нему было томительным. Потом казалось Андрею, что тишина лопнет, как мяч, и настигнут Андрея знакомые звуки будильника. Это было трудное чувство — то ли сомнения, то ли неверия. Андрей даже считал избавлением, если бы вновь зазвучали недружелюбные прежде звоны будильника. Пожалуй, он даже хотел их теперь и вслушивался в сонную вату настороженно, упорно, будто разведчик, сбитый с пути. Его охватило острое желание звука, звона будильника.
Но сон был беззвучен и пресен, и звуков будильника не было.
Их не было одно утро, и два утра, и десять свежих морозных утр, и месяц. Память об Анне даже стала тускнеть в сознании Андрея, а железный толстяк, назойливым родичем поселившийся в комнате, был далек и не стаскивал больше с Андрея одеяла сладких утренних снов. Андрей даже стал забывать его бесцеремонные зовы. Он даже ощущал чуть снисходительную нежность к будильнику, быть может, чуть напоминавшую чувство к утерянным на перекрестке часам. Жизнь потекла обычным порядком. И сон пеленал ее жестко и туго, как несмысленыша.