Чаттертон
Шрифт:
Чаттертон силится вспомнить совет Хануэя: из чего там состоит этот лондонский гроб-или-здоров? А можно его отмерять ложкой?
Ну, добрый мой сэр, ведь есть ложки – и ложки. Например, десертные ложки и чайные ложки, обеденные ложки и кухаркины ложки. Просто ложкой.
Ах, просто ложкой.
Кросс берет большую цветную бутыль и, повернувшись спиной, заговаривает доверительным тоном. Так вот оно как, добрый мой сэр. Просто ложкой. От судорог, естественно. Лаудан унимает тошноту и успокаивает боль во внутренностях.
Кросс отмеряет настойку в стеклянный
Ах, опиум, опиум, продолжает он, утирая ладонью краешек рта, сладостное зелье, рубиновый источник грез, великий даритель блаженства. И, разумеется, снадобье для болящих.
Указательным пальцем он забивает пробку во флакон.
Пятнадцать гранов мышьяка, сказали вы? Или вы спрашивали капли от лихорадки?
Чаттертон прокашливается.
Нет, белый мышьяк, благоволите. Для крыс. Они досаждают мне постоянным писком и зубовным скрежетом.
О, что за ночи вы проводите. Да с вашим-то желудком.
Кросс подходит к высокой полке и достает оттуда льняной мешочек. Arsenicum album. [105] Верная смерть, сэр, но медлительная. Мышьяк никогда не срабатывает быстро. Можно сказать, сжигает не спеша.
Чаттертон смеется в ответ, и Кросс бросает на него быстрый взгляд.
Вы-то сами в хорошем расположении духа, – да, сэр, невзирая на свой злосчастный желудок?
О да, я в отличном настроении.
105
Мышьяк белый (лат.).
Да, выглядите вы прекрасно, выглядите вы прекрасно.
Кросс отмеряет граны мышьяка.
Любопытное сочетание, сэр, мышьяк и опиум.
Он просеивает гранулы в мешочек поменьше.
Вы не слыхали о самоубийстве – в семи дверях отсюда?
Чаттертон качает головой.
Это был один прусский джентльмен, по имени Стерн. Френсис Стерн. Его нашли на следующее утро: все тело и лицо перекручены. Видите ли, сэр, мышьячные конвульсии. Он воздействует на prima viae [106] и часто оказывается эккопротическим.
106
Зд.: жизненно важные органы (лат).
Как-как вы сказали?
Чаттертон достает свой блокнот, куда записывает все новонайденные слова.
Эккопротическое, дорогой сэр. Слабительное. Очистительное. Часто роковое.
Он склоняется и касается Чаттертоновой записной книжки.
И нашли на злосчастном трупе записку.
Да?
Чаттертон заинтригован.
Жертва написала: О Люцифер, сын зари, как низвержен ты во Ад, в яму преисподней. Почти образчик поэзии, сэр.
Кросс перевязывает мешочек с мышьяком двойной бечевкой. Но, без сомнения, литература та и родилась из опиума, который нашли возле его кровати. А приговор был – felo de se. Самоубийство. Как говорит достойный Монах о маке – верно ведь:
В зародыше цветка сего таится И яд, и врачевания десница.
А Чаттертон доканчивает
Вдыхая малость – сердце веселишь,
Но перегни – в могилу угодишь.
Но моя совесть чиста, продолжает Кросс, тот немец покупал мышьяк не здесь.
Он снова бросает на Чаттертона быстрый взгляд, и юноша правильно истолковывает его.
Могу вас заверить, я не питаю подобных намерений, как тот джентльмен, о котором вы говорите.
Он смеется.
Я враг могиле, и не желаю, чтобы она меня победила. Пока не время. Видите ли, я только начинаю.
Да, вы ведь совсем еще молоды. Ну так, шестипенсовик?
Кросс берет из рук Чаттертона серебряную монетку и, покончив с делом, снова откровенничает.
Судя по вашему выговору, сэр, вы не здешний?
Нет, поспешно отвечает Чаттертон. Я из Бристоля.
А-а, тихий городок.
Да, очень тихий. Тихий, как склеп.
Кроссу невдомек, как разгадать это замечание, и он возвращается к прежней теме разговора.
Так значит, сэр, вам и не ведомо, что в нашем городе внезапное горе или великая напасть часто толкают молодых людей к самоуничтожению. Мы-то об этом каждый день читаем.
Слова аптекаря интригуют его.
Вы толкуете о молодых, говорит ему Чаттертон, но разве не верно, что никто из нас – будь он молод или стар, – не может по-настоящему навредить себе? Мы должны властвовать над собственным существованием, иначе мы сами жалкие ничтожества.
Но лишить себя жизни – что может быть неразумнее?
Со школьных лет Чаттертон любил споры, и вот он спешит выложить собственные доводы. Возможно, это и неразумно, зато это благородное безумство души. Ведь смерть, в конце концов, освобождает душу, и та принимает подобающую ей форму.
Но, сэр, уж верно, для блага общества…
А коли мы не помогаем обществу и от него не получаем помощи, то мы и не наносим ему вреда, слагая с плеч бремя собственной жизни.
Чаттертон в восторге от своего новонайденного суждения, и он отвешивает легкий поклон мистеру Кроссу, прежде чем забрать свой мешочек с мышьяком и склянку с опиумом. Ваш покорный слуга, сэр.
А я – ваш, сэр.
Кросс улыбается ему, а затем подходит к двери своей лавки, чтобы посмотреть, как тот спешит по Верхнему Холборну. Такой замечательный юноша, думает он, и такой еще молодой. Что-то есть в нем замечательное. Он запоминает этот разговор о самоубийствах, и позднее будет пересказывать его, с подобающими приукрашениями, всякому, кто пожелает слушать.
Чаттертон пересекает Верхний Холборн и меряет своими любопытными длинными шагами Шу-Лейн, направляясь к тамошней кофеенке. Он заказывает порцию говядины и кофе и с аппетитом ест.
Я только что беседовал о самоубийствах, Питер, говорит он половому, так что наполни-ка мне чашку снова. Жажда одолела.
Мальчик на минутку садится рядом с ним.
О самоубийствах?
Да.
Чаттертон кладет перед ним льняной мешочек с мышьяком. Смерть от отравления.
Питер живо встает.
Уберите это со стола, пожалуйста, уберите это со стола.