Чай

Доброва Евгения Александровна

2001

Гэндайси

Ах, отчего я не японская поэтесса и не знаю иероглифов и каллиграфии, а то пила бы саке и писала гэндайси на рисовой тонкой бумаге, целый час по утрам завязывала пояс оби, потом раздвигала бы сёдзи — не подумайте ничего плохого, это у них так дверь называется, которая у европейцев купе, — и выходила во дворик, пусть это будет в самой глухой деревеньке, чтобы в ближайшей харчевне перекусить парой кусочков теленка, который, наверно, так ласково хлопал ресницами, слушая Баха или просто дворцовую

музыку, а потом бы опять шла домой и писала гэндайси, они были бы нежными и бескровными, как мясо теленка.

2002

Ня

Официант в ресторане турецкого трехзвездочного отеля, невдалеке от Антальи, тот самый, которому я нравлюсь (позавчерашняя дискотека), подошел, пока меня не было, к нашему столику и спросил по-русски подругу: — Светта, твою подругу зовут Ня? — Же. Я услышала «Же». — Что «Же»? — спросила, когда он ушел. — Женя, — сказала подруга. — Я говорю, что тебя зовут Женя. Но он так и звал меня Ня — «Же» никак не давалось.

2000

Алеша

Позвонила другу, а подошла его мама. — Простите, Алексея можно к телефону? — Алешу? — так тихо и изумленно переспрашивает она, как будто там их двое, и Алексей, и Алеша, причем мне-то, конечно, нужен второй, а то, что у них есть еще Алексей, я просто не знаю.

1999

Пленница

Маша Петелина застряла в лифте в общежитии. И я решила скрасить ее плен. Пошла к соседу: — Егор! А нет ли у тебя какой-нибудь хорошей книжки почитать? Но только тонкой: там Петелина застряла в лифте и толстую мне ей не пропихнуть: заклинило дверные створки, осталась ма-аленькая щель. Егор дал «Томасину». И предложил, немножко издеваясь, совсем чуть-чуть: — А может, свечку ей еще? Церковную? А служба все не едет… Книжка кончилась. И Маша захотела есть. — А как же раньше столпники? Терпи! Но выход все же найден: пленница накормлена бульоном «Кнорр» через соломинку. Потом просунули поштучно сухари и ниточки наушников — Миша из пятьсот десятой дал плеер; по просьбе узницы поставили Вивальди. Когда приехали лифтерши наконец — она уже привыкла к новой жизни.

2001

Новенькая

К нам в класс пришла новенькая. Красавица, стерва и гадина. Все мальчики были в нее влюблены. Однажды она подошла к моей парте и заметила книгу. Артюр, — было написано маленькими буквами; а Рембо — большими. Пьяный корабль, впрочем, тоже большими. — А, Рембо! — воскликнула новая девочка, не удостаивавшая меня до этого ни словом, ни взглядом. — Дашь почитать? Сталлоне она уважала.

2001

Ой!

Иду по улице и пью баночный вермут, банку за банкой, и напиваюсь, и,

кажется, даже икаю. Хорошо — никого. Улица эта пустынна, пусто, как на Луне, целый квартал выселенных домов, немного страшно, но, в общем, не все ли равно, можно идти и насвистывать «Сказки Венского леса», Geschichten aus dem Wienerwaid, икать меж реприз и кричать «помогите!» — никто не ответит, это мертвый квартал, нормальные люди здесь ночами не ходят, а я — срезаю дорогу. Ой! … … … …

1999

Крыльцо

В холодную мрачную безлунь курю на больничном крыльце. Во двор твоих окон прицел льет свет над горячечной бездной. Все листья в кострах сожжены. В ухоженном парке просторно, и снег идет тихо и скорбно, как нищий за гробом жены.

1998

«В автобусе, пустом, как лес, и жарком…»

В автобусе, пустом, как лес, и жарком, я загляделась беспардонно на красавца. Он зло заметил это. Я ему: мол, вы красивы. — «Вы же — безобразны». «Какой, вы, право, пересмешник, — говорю, — я пошутила, глянь: и он — туда же».

1999

«Яндекс» говорит с моей anima

На дорогах свободно, новых писем нет.

2009

«Круг скоро замкнется…»

Круг скоро замкнется. Сейчас уже первые числа марта. Я — готовлюсь к весне: зашиваю дырки на прошлогодних колготках, узнаю рецепт пасхального пирога, редко тоскую. Летом — разбираю ветошь и хлам у нас в доме на чердаке, раскаленном от солнца; нахожу в огороде, в земле, дореволюционные деньги; закупаю на зиму мед. Осенью я наконец-то чувствую в себе легкость, хрустальную легкость — как и в воздухе. Тоска уже где-то рядом, она приходит из дыма костров, в которых я жгу старый мусор, замечтавшись о чистоте декабря.

1996

Загс и морг

Каждый раз, когда иду от Сухаревки домой и сворачиваю с проспекта у загса, — душит дьявольский хохот: наверное, нигде больше загс и морг не соседствуют так близко. Идея захватила, и однажды я стала мерить расстояние в шагах. Оказалось семьдесят пять. Да два бреха собаки, Да вороны одиннадцать карканий.

2010

«Дом, в котором кривилась мне арка, недавно снесли…»

Дом, в котором кривилась мне арка, недавно снесли, под старые ели префект подогнал самосвал жирной черной земли, на месте пустом построили терем резной, расписной, внизу, под сосной, Аджимушкай — три этажа — подземного гаража, над ним вознеслись купола под самые небеса, смотрю из окон: краса, подворье Саровского монастыря. А жаль, теперь не увидишь гирлянду огней — транспортная река питала Садовое, Третье и облака, текла мимо нас, лизала голыш-особняк, его сорок лет занимал «Букинист», корешками маня, а ныне плацдарм маргиналов, кофейня, то ли пегасня, то ли орфейня. Сколько всего изменилось за время, сигналящее под окном, помнит выжившийдом.