Чайковский
Шрифт:
– Врет твоя быль. Гадюко! Где бы они достали райское яблоко?
– Оно не райское: куда им до рая! А так называется. Приедет какой-нибудь жид в город, простой жид, как и все - в ермолке, в пейсиках, и называет себя не жидом, а хосегом, - это то у них старшой, - вот назовет себя хосетом, приехал, говорит, из Иерусалима, привез старые жидовские деньги и райское яблоко. Идет к нему каждый жид, дает деньги, подержится за. яблоко и трет себе руками лоб: это, говорят, здорово; а женщины покупают у хосета старые деньги, словно полушки из желтой меди с дырочками, дают за полушку
– Вот дурни!
– Известно Вот в этот вечер пришел в свою поганую хату жид Борох, а у него лоб красный-красный - натер, говорит, яблоком, - пришел и сын, не то ребенок, не то человек, а так подлеток Старуха, Рохля, жена Бороха, тоже была у хосета, купила старую полушку и нацепила ее на шею трехлетней дочке; дочка бегала вокруг стола, пела, кричала, а Борох с женою и сыном ужинали гугель, по-нашему лапшу, с шафраном, да рыбу с перцем, да редьку вареную в меду, а закусывали мацою, лепешками без всего, на одной воде, даже без соли.
– Фу! На них пропасть! Скверно едят!
– Оттого они жиды. Едят они - а в окно как засветит разом, словно солнце взошло: пустили казаки красного петуха,_ зажгли местечко. Выстрел, другой, крик, шум, резня, звенят окна...
– Славно, Гадюко. Так их!
– Жидовский подросток выскочил из хаты. за ним старый Борох... только Борох не выскочил, упал назад в хату с разбитою головою к ногам Рохли, а в дверях показался казак: сабля наголо, шапка на правом ухе, усы кверху. Рохля упала на колени, схватила на руки маленькую дочку и стала просить и плакать: "Убей, говорит, меня, а не бей дочки, я все расскажу". Выслушал казак, где золото, набил полные карманы золотом, взял на руки жидовочку, а Рохлю так задел, выходя, саблею, что она тут же и растянулась.
– На что ж казаку маленькая жидовочка?
– У полковника между охочими казаками было человек пять запорожцев: дорогою пристали до компании, а запорожцам за детей хорошо платят оседлые, что живут на зимовниках; вот запорожец и взял дитя и продал его за деньги, и слово лыцарское сдержал, не убил дитяти; ему же лучше.
– Лучше! Ну?..
– Вот казаки разграбили местечко, потешились, и вернулись домой, и давай гулять на чужие деньги; а сколько парчей навезли, а сколько бархату, а сукон, а позументов!
– Молодцы! Ей-богу, молодцы!.. И все тут? И конец?
– Конец-то конец, да еще есть маленький хвостик.
– Говори и хвостик. Что там за хвостик? У хорошего барана хвост лучше другой целой овцы. Недалеко, в Молдавии, по пуду хвосты весят, да какие жирные... даже мне есть захотелось, как вспомнил... Говори, говори!
– Казаки уехали, а Рохлю не взял нечистый: полежала до света, а светом и очуняла, ожила.
– Ожила?
– Ожила; они ведь словно кошки - умрет, совсем умрет; перетяни на другое место - оживет! Такая натура. Собрались жиды, которые уцелели, поплакали над пожарищем, да и стали попрекать Рохлю: "Ты, - говорят, продала казакам детей; сын поехал с ними: старый Иоська из-под моста видел, и одет, говорит, в казацкое платье, а дочь увез казак на лошади: это не один Иоська видел;
– Ага! Околела?
– Нет, без вести пропала, из местечка пропала, исчезла, будто ее кто языком с земли слизал. Скоро после этого появилась за Днепром ворожея, знахарка, очень похожая на Рохлю, и стала шептать православным людям, и лечить православных, и кому ни пошепчет, кого на напоит зельями - все умирают, никто не выскочит, лоском ложатся, словно тараканы от мороза в московской избе. И много уже лет ходит она, изводит честной народ, приходит ночью на каждую свежую могилу и хохочет, окаянная, и веселые песни поет.
– Ух! Сила крестная с нами! Что ж ее не изведут-то?
– Попробуйте, пане. Где видано спорить с нечистою силою!.. А вот сын ее прикинулся христианином, зажил меж казаками, как наш Герцик.
– Не мешай Герцика! Я тебе раз сказал, не говори худо о Герцике; я знаю, все не любят Герцика оттого, что он мне верно служит, что я ему и отец, и мать, и родина, а это другим не нравится; другие рады продать полковника за люльку тютюну (трубку табаку), за чарку водки - вот что я раз сказал и не отступлюсь от слова, пускай на меня грянет гром, и сто тысяч бочонков чертей расщиплят мою душу, как баба с курицы перья, если отступлюсь... Я сказал - и будет так! Мое слово крепко...
Полковник запил последнюю фразу чаркою настойки и быстро начал ходить по комнате. Гадюка замолчал, стоя у порога, и угрюмо смотрел исподлобья на полковника.
– Ну, что ж?
– говорил полковник, садясь на кровать.
– Было из-за чего сердиться, - сказал Гадюка.
– Я не сердился, я только сказал, что я человек характерный - и все тут.
– И без того все это знают.
– И хорошо делают. Ну, что ж?
– Ничего. Моя быль хоть и кончена. Известно, может, и выдумка, а может, и правды зерно есть...
– Разумеется, сказка! Где же сын?
– Живет между казаками, морочит добрых людей; это еще бы ничего, а то говорят....
Но сказка Гадюки не кончилась: дверь в светлицу с шумом распахнулась, и часовой казак грянулся на пол, став на четвереньках перед кроватью полковника; за ним в дверях стоял вооруженный седой запорожец.
– Вот тебе, дурень, на орехи!
– говорил запорожец, поглядывая на часового, который карабкался по полу, силясь встать.
– Выдумал, дурень, не пускать запорожца к пану полковнику. Здоров, пане!
– А ты как смел входить, когда не приказано?
– А как смеет ходить ветер по полю? Небойсь, спрашивается у гетмана?.. А запорожец - родной брат ветру; я и к кошевому хожу, коли дело есть, не спрашиваясь; я не баба, не приду болтать о соседках. Дело есть, нужное дело - вот и все.
– Посмотрим, какое там дело! Посмотрим, Гадюко.
– Два дела есть у меня, - сказал Касьян.
– Первое: вели скорее запирать ворота, вооружай людей - татары идут...
– Где они там у дьявола?