Чайковский
Шрифт:
– Говорил ты, добрый человек, покойному полковнику, что его дочь жива, и точно это правда?
– спросил Касьяна священник.
– Говорил, сейчас как приехал говорил полковнику; а его дочка и теперь у меня живет на зимовнике...
– А это завещание писано вчера, - сказал священник, - значит, он с умыслом умолчал о дочери, хоть и знал, что жива она; значит, он устранил ее от последней своей воли, и ты, Герцик, не смеешь отказываться от исполнения воли умирающего, должен принять все его земные блага и стараться о приобретении таковых же на
– Не смею вам перечить, - отвечал Герцик, смиренно кланяясь.
Старшины получили подарки, назначенные им по словесному приказанию полковника. Полковника похоронили при громе пушек, звуке труб и мелкого ружейного огня, и к вечеру вся знать пировала у нового своего товарища по богатству, у Герцика. За ужином сперва пили печальные кубки за упокой души покойного и пели вечную память, потом начали пить здоровье Герцика, потом сотника и старшин, закричали "ура", запели многие лета и перед светом разошлись очень довольные собою.
Когда разошлись гости, Герцик пришел в полковничью опочивальню - она теперь сделалась его комнатою, - весело прошел по ней несколько раз, потирая руки, странно улыбаясь, и сел на кровать, на которой в прошлую ночь лежал умиравший полковник. Герцик задумался и вдруг вздрогнул, быстро вскочил на ноги и; подняв ковер, тревожно посмотрел под кровать: там ничего не было. "Дурак!" - прошептал Герцик, сел и опять задумался Лицо его сделалось страшно, болезненная дрожь пробегала по нем, порою губы его судорожно искривлялись - бог ведает, от злой улыбки или тяжкой боли сердечного страдания.
Уже было утро, а Герцик все еще сидел на кровати, задумчивый, печальный, спустя голову на руки, упертые в колени, и только тогда поднял ее, когда скрипнула дверь и на пороге показался Касьян. Видно было по одежде, что запорожец собирается в дорогу.
– Ты, Касьян?
– спросил Герцик.
– Уже не кто другой, - отвечал запорожец, - прощай; я сейчас еду.
– Куда?
– К себе на зимовник. Тут мне нечего делать.
– Погоди, Касьян; погуляй с нами.
– Спасибо. Не весело мне, да и тебе, как видно, не очень весело.
– Правда твоя, Касьян; сейчас видно умного человека: не весело мне, я лишился благодетеля, а тут еще покойник обидел бедную свою дочку: видит бог, Касьян, как мне жаль ее и ее мужа! Ты сам слышал, как я отказывался.... что ж делать; рада присудила: нельзя, говорят, переменить завещания: воля покойника, говорят, свята.
– Не солгу, слышал.
– Ну, вот видишь, сам не знаю, чего б я не дал, чтоб переменить это.. Видит бог, Касьян, я добрый человек; мне Алексей Чайковский большой приятель, вот посмотри кинжал - это его подарок; скажи ему, что висит у меня, видишь, где? На почетном месте. А Марина всегда была такая ласковая, всегда меня отпрашивала, как, бывало, покойник - чтоб над ним земля пером лежала - захочет меня, бывало, потузить за что-нибудь...
– Спасибо и за доброе слово. Прощай.
– Нет, погоди, Касьян; скажи Марине, что я всегда буду ее помнить и все имение полковника
– Слышу
– А на первый раз возьми вот этот мешок дукатов. Кланяйся от меня, и ее мужу кланяйся, скажи, что я с ним скоро увижусь... Вот только управлюсь с делами, сейчас приеду к вам на зимовник. Погуляем вместе, забудем горе..
– Из хороших уст хорошее и слово, - отвечал Касьян, укладывая мешок в карман бесконечных своих шаровар.
– Теперь прощай, братику, прощай, Касьян; веришь ли, я и тебя люблю не меньше Алексея, что для него, то и для тебя готов сделать. А как же мне найти твой зимовник?
Касьян рассказал дорогу, поклонился и вышел. Скоро вздохнул он свободно на широкой родной степи. Ветер веял, трава шумела, добрый конь скакал; Касьян пел песню, подъезжая к своему зимовнику.
VII
"Он полети, галко,
Де мiй рiдний батько
Нехай мене одвiдає, коли мене жалко".
Летить галка, кряче,
А дiвчина плаче:
"Нема в мене рiдненького!
Тiльки ти, козаче!"
Мало_'российская_ народная_ песня_
Гости пьют и едят,
Речи гуторят,
Про хлеба, про покос,
Про старинушку.
А Кольцов_
– _ Что вам сказать, мои дети?
– говорил Касьян Чайковскому и жене его, сидя за столом в своем зимовнике.
– На гетманщине, как я заметил, так все перепуталось, перемешалось, словно волоса в войлоке: порядку нет; одно только мне чудно, хоть и верно, что Герцик смотрит великим мошенником: так и просится на веревку, а делает хорошо, ей-богу, хорошо; что ни говори, у него душа лучше рожи.
– Ты, батьку, чудно говоришь, говоришь обиняками; тут что-то есть.
– Ничего нет.
– А батюшка что, полковник?
– спросила Марина.
– Ничего. Известно: умер, похоронили, и все тут; всем придется умирать... Вот ты уже и плачешь, доню! Нехорошо...
Но Марина его не слушала; громкие рыданья, перерываемые восклицаниями: я этому причиною, на мою голову падет смерть его_ и подобные в этом роде, задушали Марину.
– Вот говори бабам правду!
– заметил Касьян.
– Они из мухи коня сделают; и давай плакать... Татары его убили, а не ты; он не очень о тебе беспокоился...
Когда немного утихли рыданья Марины, Касьян рассказал всю историю своей поездки, которая нам уже известна, и заключил ее словами:
– Вот я и приехал к вам ни с чем, кроме этого мешка дукатов... Что ни говори, а Герцик добрый человек.
– Так он не проклял меня?
– Вот дурная баба! За что бы он проклял тебя? Да коли б и проклял, я не скрыл бы...
– Ну, я рада! Камень свалился с души моей от слов твоих, Касьян. Меня не проклял отец... Благодарю тебя, господи! Теперь я ничего не боюсь, я еще не одна на свете...- И Марина, обняв Чайковского, прильнула к груди его и тихо плакала.