Чебурашка
Шрифт:
Ну, что, разгуляемся? В магазине два отдела — хлебный и кондитерский. Народу никого. За кассой сидит крупная тётка с яркими фиолетовыми тенями и затейливо, в стиле «Стар трек», уложенными волосами.
Хны, как видно, она не жалеет и любит яркие цвета. И, надо же, я её помню! Точно. Она всегда здесь сидела. Даже имя всплывает… Люба что ли… Или Люда… Она бросает на меня мимолётный скучающий взгляд и отворачивается.
Я осматриваюсь и, подойдя к витрине кондитерского отдела, замираю. Так, что взять? Бабушка у меня сладенькое любит, ага. Правда, ей нельзя — сахар, давление
Иду к кассе и отбиваю всего по одному — «картошку», «бисквитное», «корзиночку» и «заварное», то есть эклер, всё по двадцать две копейки. У продавщицы в отделе выпрашиваю коробку и несу в руках перед собой.
Я зачарованно кручу головой, словно приезжий из глухих мест. Обалдеть! По дорогам несутся «Жигули» и «Москвичи» и «Волги», надсадно всхлипывают горчично-жёлтые «ЛиАЗы», чуть подвывают троллейбусы.
Пахнет бензином и асфальтом. Солнце жарит, приближаясь к зениту. Люди бегут, торопятся, выходят из автобусов. Несколько минут я просто стою на перекрёстке и наблюдаю за жизнью.
Налюбовавшись, двигаю дальше. Идти мне минут десять. Шурую по «Весенней», прохожу мимо Политеха. На фасаде — длиннющий кумачовый транспарант. Пятилетке эффективности и качества — энтузиазм и творчество молодых! Затейливо, однако.
Выхожу на Демьяна Бедного. Не прогулка, а экскурсия. Тут у нас аптека, а вон там во дворе опорный пункт или что-то в этом роде. Надо же всё-всё помню, каждую деталь.
Перехожу улицу и… чуть не попадаю под милицейский «уазик». Он выныривает из двора и резко тормозит. Скрипят шины, свистят тормоза и он останавливается буквально в паре сантиметров от меня.
Я оборачиваюсь. Стекло покрыто паутиной трещин. Из окна выглядывает недовольная физиономия.
— Смотреть надо! — не то сердито, не то обиженно заявляет сержант Хаблюк.
— Я на пешеходном переходе! — отвечаю я возмущённо, подхватывая его волну.
— А я на железном коне! — обрубает он.
— На козле! — бросаю я, имея в виду, что такой «УАЗ» называется козлом.
— Ну-ка подойди! — требует Хаблюк, и глаза его распахиваются.
Брови ползут вверх, кожа на лбу и на висках натягивается, уши чуть сдвигаются назад, как у боевого пса, готового броситься на врага. Но в сочетании с по-детски обиженным выражением глаз это производит странный эффект.
— Ты в каком классе учишься? — спрашивает он.
— В девятом, — пожимаю я плечами, — уже в десятом.
— В «Б»?
— Возможно.
— Чтобы к Вике моей близко не подходил, ты понял?
— Чего? — хмурюсь я.
— Я два раза повторять не буду, — бросает он. — Свободен!
Всё-таки батя её. Блин, может, отчим? Вообще ведь не похож. Ну ни на граммулечку. При упоминании Вики в сердце ощущается маленький укольчик. Ма-а-а-ленький, почти незаметный, но укольчик…
Рядом с бабушкиным домом стоит головокружительный аромат. От кондитерской фабрики тянет шоколадом. Она вот, рядом, в ста метрах, и ветерок сейчас дует оттуда. А за фабрикой школа между прочим. Вот ведь бедные детишки, когда ветер в их сторону. Искушение.
От фабрики идёт массив
— Тёма! — всплёскивает руками бабушка, открывая дверь. — Кошмар какой! Что случилось?! Ой, у меня удар сейчас будет…
— Ба, ну ты чего! Это небольшая производственная травма.
— Производственная? Ты что, к бандитам на производство устроился? Надеюсь, только на время каникул?
Я переступаю через порог и сразу узнаю знакомый запах старой мебели, бабушкиных духов, еды… В груди делается тепло…
— Бабуль, я в секцию записаться хочу, на боевые искусства. Это я сам виноват, стоял за грушей боксёрской, вот мне и прилетело.
— Висит груша, нельзя скушать. Врёшь, конечно, но ладно. Пообещай, что не станешь драчуном. Они все безмозглые и долго не живут. Ты понял?
— Ага. Вот, это тебе.
— Что это? — глаза её загораются. — Тортик?
— Пирожные.
— Пироженки! — восклицает она. — Знаешь, чем бабку подкупить. Ладно, пока не разулся, сходи за квасом, соседка сказала, там продают, и мы с тобой окрошечки поедим.
— О! Ладно, сейчас сбегаю!
Бабушка уносит на кухню коробку с пирожными и выносит белый эмалированный бидон и несколько монеток.
— Деньги у меня есть, — говорю я.
— Держи, богач! — настаивает она и вкладывает медяки мне в руку. — Давай, одна нога здесь, другая там. Два литра возьми.
Я выбегаю из подъезда. На первом этаже располагается «Белая лошадь», гастроном с винным отделом. Но квас продают из жёлтой бочки, с торца дома. Я обхожу магазин и подхожу к бочке.
Очередь небольшая. Утомлённый работяга, девчонка с косичками и старушка. Старушка тоже с бидоном, а мужик и девчонка пьют тут же, не отходя от кассы. Читаю, один стакан три копейки. Ясно. Отсчитываю двадцать четыре копейки и подаю толстой продавщице в не очень свежем халате.
Ей жарко, лицо у неё мясистое, красное и потное. Седая прядь, выбившаяся из-под чепчика прилипла ко лбу. Она мельком бросает взгляд на монеты и отточенным движением посылает их в залитый квасом пластмассовый лоток, стоящий перед ней. Звяк…
Продавщица берёт мерный алюминиевый стакан с длинной ручкой, подносит под кран, сдвигает вентиль и пускает мощную струю. Б-ж-ж-ж… Один литр. Выливает в тару. Повторяет манипуляции и возвращает бидон.
— Спасибо, — говорю я.
Она этого не замечает и молчаливо принимает деньги у стоящего за мной забулдыги.
— Мамаша, кружечку нацеди…
Звяк… Б-ж-ж-ж…
— А я вчера колбаски удачно купила, как знала, что сегодня такая жара будет, — говорит бабушка, наливая мне третью тарелку.
— Ой, ба, я лопну, — мотаю я головой.
Мы сидим в крошечной бабушкиной кухне. Газовая плита, мойка, небольшой холодильник «Саратов», шкафчик и стол с двумя табуретками. Больше сюда ничего в принципе не войдёт. Квартирка маленькая, но уютная. У бабушки хорошо. В комнате стоит кровать, старинный полированный шифоньер и такой же сервант. Свой угол — это счастье, любит повторять она.