Челленджер
Шрифт:
– …Илья! – вкрадчиво, словно душевнобольного, позвала Ирис.
Видимо, это произносилось не в первый раз.
– Ты идёшь?
– Э-э…
– Обедать, – приподняв в недоумении бровь, она насмешливо рассматривала меня. – Ты обедать пойдёшь?
– А, нет-нет, идите, я тут это… планирую…
Она изобразила забавную гримасу и изящно вышла. Я резко встал и прошёлся вдоль стены, отпихивая стулья. Три шага туда, три обратно. Как всё остобрыдло… Идти с ними – беспечно
Текли однообразные дни. Я вымучивал речевые конструкции и ворочал бессмысленные нагромождения слов, потом шёл к Ариэлю, и мы вместе оттачивали формулировки. То в минуты просветления наши разговоры взмывали до головокружительных высот абстракции, и мы могли часами обсуждать тончайшие семантические оттенки отдельных выражений или идиом. То наоборот, вгрызаясь в какую-нибудь безобидную вводную фразу в стиле "Ввиду того, что основной целью данного эксперимента является…", Ариэль хватался за голову и взвывал: "Что это?! Как ты мог?! Иногда мне кажется, что ты абсолютно не понимаешь, чем мы тут занимаемся".
На этом встречу можно было считать сорванной. Часами мы блуждали вокруг да около и, несмотря на все старания, не могли продвинуться дальше первого абзаца. В итоге, оказывалось – я написал, что основные цели эксперимента такие-то, а второстепенные сякие-то, но Ариэль кардинально не согласен и считает оскорбительным само предположение, что у эксперимента могут быть второстепенные цели. "Цели, если они настоящие, все одинаково важны, – изнурённо втолковывал он, – либо они вовсе не цели. В нашей работе нет мелочей, всё должно делаться безупречно! Не на сто, на двести процентов!"
Потом приходила Кимберли и начинала свои финты и ужимки, подтверждая подозрение о коварном сговоре напрочь свести меня с ума совместными усилиями. Я больше не психовал, но и не проявлял энтузиазма. Впрочем, её это нисколько не смущало. Темы, с которыми она подкатывала, не отличались разнообразием, а прозрачные намёки на то, что было бы неплохо оставить меня в покое, Кимберли пропускала мимо ушей.
В среду я бился над протоколом "общения" между допотопной acquisition-платой и генератор-приёмником. Диалог не клеился. Сначала вовсе ничего не ладилось, а когда, после долгих усилий, заработала электронная плата, оказалось, что нарушена синхронизация с ресивером и стало совершенно неясно, каким чудом до сих пор удавалось получать сколь-либо внятный сигнал.
Пришлось снова лезть в настройки. Затем искать в сети дополнительные инструкции к злополучной плате. Наконец, разобравшись и с тем и с другим, я не поленился написать функцию для визуализации результатов. Связав всё вместе, нажал Enter и откинулся на спинку кресла. На экране, один за другим, стали появляться безукоризненно оформленные
Я залюбовался. Ровные ряды диаграмм представляли результаты во всех возможных ракурсах, включая несколько вариантов моего любимого спектрального анализа. Одна беда – вместо ожидаемого сигнала на них отображалось скопище хаотично изломанных линий. М-да… я нервно сжал переносицу и некоторое время тупо пялился на забранные в аккуратные рамки каракули. Ариэль не производит впечатление фаната абстрактной живописи и вряд ли оценит эту экспозицию, более уместную в каком-нибудь музее современного искусства. А жаль, ничего себе такие картинки.
Вздохнув, я снова полез в инструкцию и вскоре обнаружил, что acquisition-плата аккумулирует данные в шестнадцатеричной системе. Принявшись переводить их в десятеричную, я невзначай обратил внимание на время и сразу понял, что влип. До последнего рейса оставалось меньше получаса.
Я сгрёб в охапку вещи, запер офис и, выбежав на улицу, почти налетел на задумчиво ползущее такси. За пять минут до отлёта ворвался в аэропорт, вихрем пронёсся по терминалу, лавируя между пассажирами, степенно катившими свои тележки, и еле успел притормозить, чтобы не врезаться в стойку регистрации.
– Постойте! – с ходу выпалил я. – Там мой самолёт.
Двое охранников, ощупав не в меру ретивого пассажира профессионально цепкими взглядами, отделились от входа в телескопический трап и грузно придвинулись, беря меня в "коробочку".
– Пожалуйста, пропустите, я непременно должен улететь.
– Простите, посадка уже окончена. – Служащая в блейзере с эмблемой изобразила безмерно скорбную гримасу. – Мне крайне жаль.
– Так вот же – самолёт ещё тут. – Я тоже попытался придать лицу адекватное этой безмерности просительное выражение. – Поймите, это экстренный случай.
Мои мимические упражнения не возымели действия. Ситуация стремительно усугублялась, приобретая нешуточный оборот. Стюардесса удалилась, оставив меня в надёжных руках. Стараясь не упустить из виду самолёт, словно дразня, медлящий у терминала, я продолжил задираться с парочкой косолапо топтавшихся подле мордоворотов. Упорствуя, я чуть было не угодил на экскурсию в застенки службы безопасности. Впрочем, когда авиалайнер задраил люки и принялся выруливать на взлётную полосу, наша грызня стала абсолютно беспредметной, и потому ещё более абсурдной. Я обмяк, а изрядно взбешённые стражи порядка, прекратили спецназовские манёвры и, беззлобно ухмыляясь, препроводили незадачливого клиента на улицу.
Ох уж эта наша американская квадратность, – ворчал я, тащась вдоль зеркальных витрин, – словно роботы, человечности не дождёшься. В самой что ни на есть семизвёздочной гостинице стоит попросить банальнейшую зубочистку и, если она не числится в меню, то добропорядочный служащий делает восьмиугольные глаза и входит в ступор, не в силах уразуметь, как ты смеешь посягать на что-то, не указанное в прейскуранте. И всё это на фоне холёной вежливости, сахарных улыбок, спасибо-пожалуйста и непременного "How are you?" на каждом шагу.
Конец ознакомительного фрагмента.